АРТЕМИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ АРЦИХОВСКИЙ

И НОВГОРОДСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ

Имя Артемия Владимировича Арциховского навсегда неразрывно связано с Новгородом и новгородской археологией. Значение А.В. Арциховского для новгородской археологии хорошо известно и общепризнано. Он заложил её основы, он – организатор и первый руководитель Новгородской археологической экспедиции, он – первый издатель берестяных грамот. Но за этими общими фразами скрывается и со временем забывается конкретный вклад учёного в археологическое изучение Новгорода. Оценить этот вклад, понять, сколь велика заслуга А.В. Арциховского в открытиях и достижениях новгородской археологии, можно, прежде всего, по его публикациям и архивным материалам, которые и стали основой данной статьи. Она снабжена большим количеством цитат, потому что, как сказал А.С. Пушкин, «следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная».

Раскопки в Новгороде Артемий Владимирович начал в возрасте 30 лет. Вот как он рассказывал о своём первом знакомстве с Новгородом: «В 1929 г., когда кончилась моя многолетняя работа по вятичам, и диссертация о вятичах была написана и сдана в печать, передо мной встал вопрос, где теперь работать. Новгородом я всегда интересовался, с гимназических лет, и в 1929 г. организовал туда впервые экспедицию. Первый раз я приехал в Новгород, будучи совсем молодым преподавателем университета; со мной был студент Борис Александрович Рыбаков. Помню огромное впечатление, которое произвел Новгород, и детинец, и Волхов. Но раскопки тогда были совсем маленькие и не в Новгороде, а на Городище под Новгородом. Поскольку я тогда был специалистом по подмосковным курганам, я в том же году производил раскопки новгородских курганов»[1].

 Начало раскопок в Новгороде.
1930-е годы

После первых раскопок в новгородской округе интерес к самому городу у Арциховского усилился, и спустя три года он вернулся в Новгород основательно подготовленным, с хорошо продуманной и аргументированной программой раскопок, о чём свидетельствуют архивные документы. Это прежде всего написанная от руки «Объяснительная записка о Новгородской археологической экспедиции 1932 года»[2], в которой Арциховский по пунктам обосновывает выбор Славенского холма в качестве места для раскопок, определяет состав экспедиции, её смету и сроки проведения работ[3].

Выбор конкретного участка для раскопок на Славенском холме был обу­словлен как научными задачами, так и практическими возможностями. Что касается последнего, то для раскопок выбирался незастроенный участок. Как писал Арциховский в обобщающей статье о раскопках на Славенском холме, «экспедиция, осмотрев все новгородские пустыри, избрала для раскопок пустырь на Славне»[4]. Кроме исторического значения данной территории выбор именно этого пустыря был обусловлен ещё и тем, что по соседству при земляных работах были обнаружены хорошо сохранившиеся древние срубы. Одним из пунктов, аргументирующих выбор участка на Славенском холме, отмечено охранное значение раскопок: «Месту этому угрожает опасность застройки с рытьем котлованов для водопровода и электростанции, которые уже заняли большую часть Славенского холма»[5]. Таким образом, ещё до начала раскопок в Новгороде Арциховский сознавал необходимость охраны его культурного слоя.

Любопытна смета первой экспедиции, в которой кроме расходов на командировки, оплату рабочих-землекопов, покупку фотоматериалов, инвентаря и канцелярских принадлежностей предусмотрена покупка желатина, необходимого для консервации дерева. Следовательно, с самого начала появилась мысль о необходимости сохранения деревянных находок путём их консервации, сведений о методике которой, к сожалению, не сохранилось.

В литературе, посвящённой раскопкам Новгорода, сложилось твёрдое убеждение, что основной целью раскопок на Славне были поиски «древнейшего Новгорода». Однако «целевые установки», указанные в программной записке 1932 года «Экспедиция в Новгород по изучению феодального города»[6], были гораздо шире этой проблемы. Общей задачей экспедиции было изучение Новгорода как одного из важнейших русских феодальных городов. В числе научных тем были обозначены как общие проблемы – возникновение феодального города и исследование одного из городских кварталов, так и конкретные задачи, основными из которых было изучение деревянных сооружений и городского ремесленного производства.

Эта записка о проведении экспедиции в Новгороде, несмотря на свою лаконичность, действительно была программной. В ней по всем позициям были заложены основы новгородской археологии и работы экспедиции на десятилетия вперед. Арциховский предусмотрел буквально все наиболее существенные аспекты организации и проведения археологических раскопок в Новгороде. Записка состояла из нескольких разделов, в которых кроме «целевых установок» определялись методика исследования, в том числе и консервация деревянных предметов, время работы экспедиции и личный состав, предполагались подготовка кадров, камеральная обработка и сдача отчёта. Очень важен раздел «Связь с местами», заложивший основы сотрудничества археологической экспедиции с Новгородским музеем. В этом же разделе планировались как популяризация раскопок – экскурсии на раскоп, так и доклады для местных краеведов и жителей города по древнерусской истории. Артемий Владимирович специально отметил в записной книжке 1932 года даты и темы докладов, с которыми выступали перед новгородскими краеведами сотрудники экспедиции. Причём темы были отнюдь не археологические: Б.А. Рыбаков – «О русской воинствующей церкви XV–XVI вв.», М.К. Каргер – «О новгородской архитектуре XII в.», А.В. Арциховский – «О миниатюрах»[7]. с тех пор популяризация археологических исследований в Новгороде стала неотъемлемой частью деятельности Новгородской экспедиции. Во время работ на Неревском раскопе с 1951 по 1962 год Артемий Владимирович устраивал ставшие знаменитыми археологические «пятницы», традиция проведения которых сохраняется до сих пор. Каждую неделю он знакомил участников экспедиции и всех любителей древностей с результатами раскопок, рассказывал о содержании берестяных грамот, демонстрировал самые интересные находки.

Уже после первого года работ на Славенском холме, когда была исследована площадь всего в 64 м², А.В. Арциховский писал: «Раскопки 1932 г. В Новгороде доказали окончательно, что Новгород может и должен стать местом больших стационарных раскопок, подобно античным городам на юге нашей страны.
Сохранность разновременных деревянных сооружений открывает блестящие перспективы. Новгород лежит под землей и ожидает раскопок. Дома, мастерские, лавки, дворы, улицы вечевого периода – все это из сказочной романтики перейдет в область науки»[8]. Это заключение, основанное только на результатах первого года раскопок, оказалось не просто пророческим, а блестяще подтвердилось в дальнейшем.

Арциховский намеревался планомерно и систематически проводить масштабные стационарные раскопки в Новгороде. Он ссылался на античные города Херсонес и Ольвию, где подобные раскопки проводились со второй половины XIX века, и где вырабатывалась методика городских раскопок, основой которой был послойно-квадратный способ. Именно им руководствовался Артемий Владимирович, начиная раскопки в Новгороде. В первый же год раскопок он задумался и о музеефикации открываемых древностей: «Создание в Новгороде нескольких музейных кварталов древнего города является реальной задачей ближайших лет»[9]. Однако музеефикация археологического раскопа не стала реальностью до сих пор, хотя такие проекты возникали не раз.

Археологические открытия в Новгороде – достояние не только научных кругов, но и широкой общественности. Вместе с тем спустя десятилетия после начала новгородских раскопок у новых поколений создаётся впечатление, что методика городских раскопок, способы датирования культурного слоя, в том числе и дендрохронологический метод, существовали в новгородской археологии изначально. Обращение к трудам А.В. Арциховского демонстрирует, как постепенно отрабатывалась методика вскрытия культурного слоя, на чём основывались и как совершенствовались методы датирования.

На Славне предназначенная для раскопок площадь в 588 м² была разбита на двухметровые полосы с севера на юг и такие же полосы с запада на восток, в результате чего образовывался квадрат площадью 4 м². Поскольку полосы были пронумерованы буквами от А до Я, каждый квадрат имел двубуквенное обозначение. Арциховский считал, что «двубуквенная шифровка четче и закономернее определяет квадрат, чем цифровая, всегда несколько случайная»[10]. Однако вскоре он убедился в том, что подобное обозначение квадратов слишком сложно и неудобно. Поэтому на Дворище раскопы разбивались уже не на двухметровые пересекающиеся полосы, а на обозначенные цифрами квадраты, что стало нормой для городских раскопок. До начала раскопок все квадраты нивелировались. Что касается вскрытия культурного слоя, то изначально срезались слои по 20 см, названные Арциховским пластами. Таким образом, была отработана методика вскрытия культурного слоя. При этом он отмечал вспомогательный характер послойно-квадратной регистрации.

Важнейшее значение имели хронологические наблюдения Арциховского над стратиграфией культурного слоя. и на Славне, и на Дворище им были отмечены три чётко разграниченных слоя с хорошо датированными строительными постройками. В раскопе на Славне такой границей стала каменная стена 1355 года, зафиксированная между вторым и третьим слоями. Мощность каждого из трёх слоёв составляла от 60 до 120 см, а их хронология надёжно определялась найденными монетами, керамикой и массовыми категориями находок, из которых наибольшее значение имели стеклянные браслеты. Самым насыщенным разнообразными находками, хорошо сохранившим органику был третий слой, который Арциховский датировал X–XIV веком. Верхняя граница этого слоя, обеспеченная строительной прослойкой каменной стены 1355 года, не вызывала сомнений, а вопрос о X веке оставался для Артемия Владимировича открытым. Он утверждал, что «мнение многих историков, помещавших древнейшее поселение Новгорода на Славенском холме и выводивших из этого названия скандинавское имя Новгорода – Хольм­гард – раскопками не подтверждено»[11].

Хорошая сохранность деревянных сооружений в третьем слое позволила проследить три уровня застройки, для которых Арциховский впервые употребил термин «ярус», не придавая ему ещё особого хронологического значения. Это был первый опыт членения классического для Новгорода темно-коричневого слоя со щепой и навозом на отдельные прослойки, что было бы невозможным без сохранившихся деревянных сооружений.

Результаты раскопок на Славне, где были открыты каменная стена 1335 года, ремесленные мастерские, жилые постройки, сотни прекрасно сохранившихся предметов, в том числе деревянных, печати, предметы прикладного искусства, поразили воображение археологов. Ведь ничего подобного до сих пор в древнерусских городах не обнаруживалось. Подводя итоги работ на Славне, Арциховский справедливо заключил: «Раскопки на Славне заложили основы археологии Новгорода. Счастливое установление уровня 1335 г. позволило точно датировать ряд сооружений и вещей и наметить хронологическую шкалу для новгородских городских слоев»[12]. Кроме методики раскопок и датировки культурного слоя особенно важна разработанная А.В. Арциховским методика интерпретации открытых сооружений. Предпринятый им анализ замкнутых в пределах тех или иных сооружений вещевых комплексов позволил выяснить функциональное назначение построек. В результате впервые в российской археологии были открыты ремесленные мастерские сапожника и игрушечника.

После завершения в 1937 году раскопа на Славне Арциховский перенёс раскопки на Ярославово Дворище, где работы велись в течение двух лет, в 1938 и 1939. Выбор места для раскопок был обусловлен свободным пространством вокруг Никольского собора, где было заложено и исследовано восемь небольших участков общей площадью 552 м². Впоследствии Арциховский считал ошибочным и выбор мест для раскопок на Дворище, и, главное, разобщённость малых по площади раскопов, из которых самые большие составляли 96 м². В публикации материалов он открыто признавался: «Разрывы между раскопами считаю теперь своей методической ошибкой; сплошной раскоп, заложенный на Славне, был целесообразнее»[13]. Тем самым им была определена оптимальная методика ведения городских раскопок большими площадями, что стало основой городской археологии.

Что касается стратиграфии раскопов на Дворище, здесь также были выделены три слоя, хорошо различающиеся на профилях и маркированные строительными прослойками при сооружении и перестройках Никольского собора, церквей Параскевы и Прокопия.

Результаты довоенных раскопок на Славне и Дворище Арциховский опубликовал в двух статьях, которые
являются образцовыми как по структуре, так и по характеру изложения археологического материала. Суть исследовательской методики Арциховского заключалась в восхождении от тщательного источниковедческого анализа к важным историческим выводам.

 

О раскопках 1947–1948 годов

В 1947 году Арциховский вернулся в Новгород и в отличие от предвоенных, небольших по площади раскопов, заложил в западной части Дворища большой раскоп площадью 836 м², который был закончен в 1948 году. Артемий Владимирович намеревался подготовить подробную публикацию всех материалов, добытых на этом участке, как это было сделано по предыдущим довоенным раскопкам на Славне и Ярославовом дворище. Однако это намерение он, к сожалению, не осуществил, ограничившись предварительной публикацией результатов раскопок в двух небольших статьях[14]. в них он отметил, прежде всего, всё то новое, что появилось в методике работ, в типах сооружений и составе вещевой коллекции. Методическим новшеством в работе экспедиции тех лет стало первое в отечественной археологии применение транспортёров для вывоза просмотренной земли с раскопа и постоянно действующая химическая лаборатория[15], где проходили обработку только что найденные предметы. Вопросов стратиграфии Арциховский практически не касался, отметив лишь четыре слоя, которые хорошо выделялись на профилях раскопа. К средневековому периоду относились два слоя: третий – XII–XV веков и четвертый – IX–XII веков. Нижнюю дату он аргументировал находкой лишь нескольких фрагментов лепной керамики в юго-западной части раскопа. Отметив этот факт, он по-прежнему считал, что Новгород возник только в X веке, а на территории будущего города, возможно, были небольшие посёлки[16].

В обеих публикациях А.В. Арциховский дал общий обзор открытых сооружений и вещевого материала, обратив особое внимание на неизвестные ранее типы построек и разнообразные предметы. Наибольшее внимание он уделил характеристике хорошо сохранившихся деревянных находок, благодаря которым «открылся целый мир совершенно новых для науки вещей». Обилие всевозможных деревянных предметов дало, как отметил Артемий Владимирович, новые темы в славяно-русской археологии. Одна из них была связана с изучением «машин», т.е. различных механизмов, которые со времён античности делались из дерева[17]. Были найдены и надёжно определены блок подъёмного механизма и некоторые детали ткацких станков. Арциховский был уверен, что и многие другие деревянные предметы были деталями различных механизмов. Он утверждал, что эти загадочные предметы, со временем будут атрибутированы благодаря этнографическим материалам. Так и случилось впоследствии[18].

В числе неизвестных ранее категорий были названы найденные в изобилии деревянные счётные бирки, заслуживающие, по его мнению, «длительного изучения». Спустя десятилетия эта категория была впервые систематизирована и введена в научный оборот[19].

Особый интерес вызвали у Арциховского разнообразные бытовые предметы с надписями или отдельными буквами, что свидетельствовало, по его мнению, о высоком уровне грамотности в Новгороде. Как он справедливо отметил, «конечно, грамотны были не только граждане, метившие надписями свое имущество, но и их соседи, для которых эти надписи предназначались»[20]. в новгородской археологии тема грамотности средневековых новгородцев возникла ещё до находки берестяных грамот.

Артемий Владимирович обратил внимание на многочисленные находки зёрен, семян и костей, по которым в будущем специалисты могли бы определить виды растений и породы животных, распространённых в средневековом Новгороде. Тем самым была осознана необходимость привлечения специалистов естественно-научного профиля, что и было осуществлено в дальнейшем.

 

Неревский раскоп. 1951–1962 годы

Наступил 1951 год. Как ни парадоксально звучит, но работы на Неревском конце начались в известной степени случайно. Весной того года при прокладке канализационных и водопроводных магистралей в районе улиц Дмитриевской и Декабристов[21] обнаружились настилы средневековых мостовых, о чём было сообщено в ИИМК в Москву. В Новгород был отправлен Б.А. Колчин, который должен был обследовать строительные траншеи. В одной из них оказалось шесть ярусов прекрасно сохранившихся настилов древней мостовой. Тогда решили заложить вдоль Дмитриевской
улицы раскоп, тем более что примыкающий к ней городской квартал после войны представлял собой большой пустырь.

К раскопкам 1951 года Арциховский приступил во всеоружии им же созданной методики городских раскопок: с большим опытом в организации и проведении археологических раскопок в городе, в систематизации и интерпретации обнаруженных древностей. Неизвестно, как стала бы развиваться новгородская археология в дальнейшем, если бы не десять берестяных грамот, найденных в 1951 году. Вслед за первым раскопом в указанном квартале Новгорода стали закладываться один за другим новые раскопы, главная цель которых, как писал Арциховский, состояла в увеличении числа грамот[22]. Одновременно с новыми находками грамот стала накапливаться колоссальная коллекция вещей из самых разнообразных материалов, которые были известны в средневековье, открывались многочисленные сооружения, в том числе и мостовые улиц. Всё это требовало тщательного изучения, что было под силу только большому коллективу исследователей. Такой коллектив А.В. Арциховский создал из своих учеников и постоянных участников экспедиции, за каждым из которых закрепил определённую научную тему. В результате работы этого коллектива было издано четыре тома трудов НАЭ с публикацией разных категорий вещей, построек, а также остеологическим анализом и анализом злаков и других растений[23]. За собой А.В. Арциховский оставил изучение и публикацию берестяных грамот.

Сначала необходимо было заняться датировкой культурных напластований.
В отличие от раскопов на Славне и Дворище на Неревском раскопе не было явных датированных строительных построек, связанных с каким-либо известным каменным сооружением. Культурный слой, насыщенный щепой и навозом, оставался здесь практически однородным и не был потревожен позднейшими перекопами. Поэтому для датировки пластов Арциховский использовал массовые датирующие находки, подчёркивая, что единичные находки не могут служить основанием для их датировки. Он подробно рассмотрел и установил динамику распределения по пластам надёжно датированных массовых категорий: стеклянных браслетов, стеклянных бус, шиферных пряслиц, сердоликовых бус, а также свинцовых печатей[24]. При этом Артемий Владимирович прекрасно сознавал, что пласты являются только «вертикальной координатой» и не могут быть основой хронологии. Такой основой стали настилы деревянных мостовых, которые в Новгороде вплоть до XVIII века не меняли своего направления. Наличие на Неревском раскопе средневековых улиц с деревянными настилами, обилие деревянных построек создавали каркас культурного слоя, который легко членился на строительные ярусы, основой которого была мостовая. Термин «ярус», впервые употреблённый Арциховским при описании слоя со сменяющими друг друга постройками на Славне, получил здесь дальнейшее развитие. В 1951 году он, разрабатывая стратиграфическую датировку берестяных грамот, впервые употребил термин «строительный ярус», хотя первые десять грамот датировал ещё по их местоположению в пласте[25]. Формулировку этого термина Арциховский дал в публикации 1956 года по итогам работ на Неревском раскопе: «Совокупность срубов и других сооружений, одновременных одной мостовой, можно назвать строительным ярусом»[26]. При этом он понимал, что простой хронологической синхронности между настилом мостовой и отдельными срубами может не быть, поскольку некоторые срубы переживали по две и даже три мостовые. В связи с этим в экспедиции была развернута огромная работа по составлению так называемых переводных таблиц, в которых каждый квадрат каждого пласта был соотнесён с тем или иным ярусом. Таким образом, была составлена надёжная хронологическая шкала, где были установлены даты для каждого яруса. Относительные даты – по стратиграфии, абсолютные –
по вещам и летописным датам пожаров.

По существу, в Новгороде, начиная с раскопок на Славне, впервые разрабатывалась хронология городских древностей, поскольку, как писал Арциховский, «археологическую хронологию для русского средневековья до новгородских раскопок давали только курганы»[27]. Между тем в 1959 году началась инициированная Б.А. Рыбаковым дискуссия о новгородской археологии[28]. в тексте грамоты № 206, происходящей из яруса 15, датированного рубежом XII–XIII веков, Б.А. Рыбаков усмотрел дату. Речь идёт о грамоте мальчика Онфима, в первой строке которой содержится набор букв SYСА с титлами, что, по мнению А.В. Арциховского, представляло «собой сильно искаженное обозначение года по тогдашнему летоисчислению»[29]. Однако Б.А. Рыбаков усмотрел в этой записи на месте Y – J (пси) , на месте с – О, что в результате дало дату 1263 год: SJОА – 6771 год – 1263 год. Арциховский с помощью М.Н. Кислова проверил по макрофотографиям написание всех соответствующих букв в грамотах Онфима и убедился, что в спорной записи нет ни J (пси), ни О и, следовательно, нет никакой надёжной даты[30].

В продолжавшейся острой дискуссии все аргументы обеих сторон были исчерпаны. Тогда для установления истины впервые в отечественной археологии был предпринят дендрохронологический анализ, позволивший уточнить даты ярусов[31]. В очередной публикации грамот Арциховский привёл новые даты ярусов, основанные уже на дендрохронологии, сравнил их с прежней хронологией, основанной на анализе печатей, монет и массовых категорий находок и привёл список поправок для всех 28 ярусов[32]. В дальнейшем все датировки основывались на данных дендрохронологии.

Первые итоги работ на Неревском раскопе за 1951–1954 годы Арциховский подвёл в статье «Археологическое изучение Новгорода»[33]. По существу, это программная статья, в которой новгородская археология изложена во всех аспектах, начиная с историографии и заканчивая значением археологических материалов для изучения политического строя. Здесь в полной мере был применён метод восхождения от анализа археологического материала к историческим выводам. Многие сюжеты в статье заслуживают особого внимания и показывают, как важно перечитывать давние публикации. Например, на основании анализа письменных источников, изображений на новгородских монетах, где вместо князя изображена св. София, Арциховский пришёл к выводу, «что политический строй Новгорода XIV в. и первой половины XV в. был чисто республиканским»[34].

Эта статья стала последней большой публикацией А.В. Арциховского по археологии Новгорода. В последующие годы он ограничивался информацией о результатах очередного сезона археологических раскопок в Новгороде, уделяя основное внимание подготовке к публикации берестяных грамот.

Берестяные грамоты

Открытие берестяных грамот в Новгороде также неразрывно связано с именем Артемия Владимировича Арциховского. Он хорошо знал об использовании в средневековье бересты в качестве писчего материала и с самого начала раскопок в Новгороде надеялся найти бересту с буквами. Неслучайно в день находки первой грамоты Арциховский воскликнул: «Я этой находки ждал 20 лет»[35]. с 1938 года, когда им были начаты раскопки на Дворище, в экспедиции выработалось правило просматривать каждый свиток или обрывок бересты. При раскопках Дворища в 1948 году сотрудники экспедиции даже «увидели» буквы на бересте, но, увы, это были всего лишь трещины[36]. Казалось, что поиски текстов на бересте никогда не увенчаются успехом, поскольку все известные ранее записи на ней были написаны чернилами, которые за редчайшим исключением легко смываются в насыщенном водой слое. Но, когда была найдена первая грамота, оказалось, что для её написания не было затрачено ни одной капли чернил: буквы на бересте были процарапаны с помощью специального инструмента – писала (стилоса). Такие предметы и раньше обнаруживались при раскопках, но не были опознаны как орудия письма.

Вот как описывает сам Арциховский момент находки первой грамоты: «26 июля 1951 г. работница Н.Ф. Акулова нашла первую берестяную грамоту. На куске бересты были обнаружены буквы, буквы сложились в слова, слова – во фразы. На следующий день явились вторая и третья грамоты. Впечатление было потрясающим. Казалось, из-под земли раздались живые голоса древних новгородцев»[37].

Предварительная публикация грамот 1951 года была осуществлена Арциховским в том же году в двух журналах, где указывалась и основанная на стратиграфии датировка грамот по векам[38]. Спустя два года вышел первый том академического издания берестяных грамот, авторами которого были А.В. Арциховский и М.Н. Тихомиров[39]. Публикацию грамот Артемий Владимирович предварил введением, в котором дал характеристику первого Неревского раскопа и общие сведения о берестяных грамотах. Здесь же он описал бересту как писчий материал, инструменты для письма и способы написания грамот, методы обработки грамот, топографию находок, характер содержания грамот (частные письма). Кроме того высказал соображения о распространении грамотности и в качестве аналогий грамотам назвал граффити.

Уже при издании первых десяти грамот Арциховский предугадал их значение как важного исторического источника: «Чем больше раскопок будет производиться, тем больше они дадут драгоценных свитков берестяной коры, которые в конце концов станут такими же источниками для истории Новгорода Великого, какими для истории эллинистического и римского Египта являются папирусы»[40].

Автором полной публикации текстов первых десяти грамот и надписей на предметах из раскопок 1947, 1948 и 1951 годов был М.Н. Тихомиров, который определял даты только по палеографическим признакам. В опубликованной в этом же томе статье «Стратиграфическая датировка грамот и надписей» Арциховский установил для каждой грамоты стратиграфическую дату[41]. Полученные им стратиграфические даты в большинстве своём совпали с палеографическими, предложенными М.Н. Тихомировым. «Во всяческой науке, – писал Арциховский, – всегда важна взаимная проверка выводов, полученных разными способами»[42].

Вместе с тем Артемий Владимирович сознавал, что в силу специфики писчего материала начерки на бересте заметно отличаются от книжных, поэтому считал необходимым разработку палеографии берестяных грамот, независимой от книжной. Об этом он неоднократно писал при публикации очередных текстов на бересте, хотя отчётливо понимал, что это дело отдалённого будущего: «Теперь такие попытки были бы преждевременны: число грамот для этого пока недостаточно. Каждая форма буквы представлена на бересте недостаточным количеством экземпляров, и палеографические закономерности этим путем установить пока нельзя»[43]. Работу по созданию берестяной палеографии начинал М.Н. Кислов, однако она так и не была завершена. Только спустя десятилетия, когда число берестяных грамот, включая находки в других древнерусских городах, достигло тысячи экземпляров, А.А. Зализняк создал специальную палеографию берестяных грамот[44].

При издании грамот 1953-1954 годов, когда было найдено 136 грамот, к двум описанным способам датирования Артемий Владимирович добавил ещё лингвистический и исторический.

С самого начала Арциховский выработал структуру издания грамот и оперативное введение их в научный оборот[45]. Публикация каждой грамоты сопровождалась подробными сведениями о ней: местонахождение, сохранность, стратиграфическая дата, палеография. Далее следовал текст грамоты без разделения на слова, затем текст с разделением на слова, перевод, комментарий и изложение содержания. Обязательным условием было изготовление фотографий и прорисей текстов, которые прилагались в качестве иллюстраций. Кроме того, каждый том сопровождался алфавитным указателем слов, имеющихся в грамотах, что впоследствии облегчило в техническом отношении составление лингвистического словоуказателя к берестяным грамотам.

Арциховским были заложены и основные принципы изучения грамот, которые в дальнейшем только совершенствовались, расширялись и дополнялись. При комментариях текстов он использовал широкий круг письменных источников, в числе которых были, прежде всего, летописи и актовые материалы, а также разнообразные словари. Первые сопоставления персонажей из берестяных грамот с соответствующими по хронологии именами из летописей и пергаменных актов были предприняты ещё при публикации грамот №№ 3 и 5 XIV века. Реальное историческое лицо впервые было зафиксировано в грамоте № 94 рубежа XIV–XV веков, адресованной Юрию Онцифоровичу, в котором Артемий Владимирович сразу опознал известного по летописям «сына Онцифора Лукинича, одного из виднейших политических деятелей»[46]. Именно тогда к существующим трём способам датирования грамот – стратиграфическому, палеографическому, лингвистическому – Арциховский добавил ещё один – исторический.

Очень важны наблюдения Арциховского над языком грамот и замечания об их значении для истории языка. В первом же томе он утверждал: «Грамоты ценны не только как исторический источник. Филологи, несомненно, используют их для истории русского языка, тем более что речь здесь не книжная и канцелярская,
а самая непринужденная»[47].

Не будучи лингвистом, он подметил основные особенности языка берестяных грамот, которые, как оказалось впоследствии, являются признаками древненовгородского диалекта. Издавая грамоты 1952 года, Артемий Владимирович писал: «Я не могу подробно рассматривать здесь языковые особенности грамот – это дело языковедов. Но некоторые замечания надо высказать; это необходимо для понимания грамот. Прежде всего, надо отметить постоянную взаимозаменяемость букв о и ъ, е и ь»[48]. Как теперь хорошо известно, благодаря работам А.А. Зализняка, эта особенность является одним из основных признаков существующей в Новгороде бытовой графической системы письма[49], в рамках которой тексты на бересте практически безупречны в грамматическом отношении. Арциховский также обратил внимание на преобладание окончания –
е в именительном падеже мужского рода (например: звере, быле, възяле и т.д.) в отличие от всех других славянских языков, где окончание – ъ (зверъ, былъ, възялъ ), т.е. указал на главный признак древненовгородского диалекта. Этот
основополагающий признак был выявлен А.А. Зализняком и теперь широко известен. Увы, лингвисты, проанализировав 25 грамот, надолго потеряли интерес к берестяным грамотам, будучи уверены в том, что они написаны малограмотными людьми и, следовательно, для изучения древнерусского языка особого интереса не представляют.

Уже издавая грамоты 1952 году, когда их было найдено 74, Артемий Владимирович подчеркивал: «Культурный слой Неревского конца Новгорода Великого густо насыщен грамотами. Пока число их исчисляется десятками, но с расширением раскопок оно будет исчисляться сотнями, затем тысячами»[50]. Этот прогноз начал сбываться уже при жизни Арциховского, когда было найдено 562 грамоты[51].

С тех пор, как в 1951 году были найдены первые десять грамот, главным научным занятием Арциховского стала подготовка их к публикации. На раскопки в Новгород он продолжал приезжать ежегодно, но не на весь срок работы экспедиции. с 1952 года, судя по записным книжкам Артемия Владимировича и воспоминаниям участников работ на Неревском раскопе, время его пребывания в Новгороде ограничивалось одним месяцем. Всё руководство раскопками он передал своему ученику Б.А. Колчину, а с 1962 год – В.Л. Янину. В записных книжках, представляющих собой небольшого формата телефонные книжки, Арциховский регулярно указывал даты своего приезда в Новгород, по числам отмечал посещение раскопов, камеральной лаборатории, осмотр новгородских памятников. Начиная с 1964 года, он проводил в Новгороде не более двух недель, как правило, в августе. с 1967 года приезжал в Новгород в одно и то же время – с 15-го по 22-е или 23-е августа. Последний раз Артемий Владимирович посетил Новгород в 1975 году. Им же составлен погодный список пребывания в Новгороде с 1932 по 1975 год. Всего 33 сезона.

Без преувеличения можно сказать, что новгородская археология создана А.В. Арциховским, он определил вектор её развития. Конечно, не все выводы, сделанные им, сохранили своё значение до наших дней. Многое из того, что было найдено в последующие годы, уточнило, в ряде случаев существенно изменило, скорректировало прежние представления. По существу, им были заложены основы не только новгородской, но и городской отечественной археологии: в методике раскопок, способах датирования и источниковедческом анализе
материалов.

Список сокращений

ИИМК – Институт истории материальной культуры

КСИИМК – Краткие сообщения Института истории материальной

культуры

МИА – Материалы и исследования по археологии СССР

НАЭ – Новгородская археологическая экспедиция

НГБ – Новгородские грамоты на бересте

НГМ – Новгородский государственный музей

ННЗИА – Новгород и Новгородская земля. История и археология

Статья публикуется в авторской редакции.

Из книги: Города и веси средневековой Руси: археология,
история, культура: к 60-летию Николая Андреевича Макарова;
Древности Севера. Москва-Вологда, 2015. С. 528–537.

[1] Авдусин Д.А. Артемий Владимирович Арциховский и Новгород // Новгородские археологические чтения. Новгород, 1994. С. 28

[2] Архив ИИМК. Ф. 2. 1932. Д. 97. Л. 16–17об. Впервые первый лист записки опубликован П.Г. Гайдуковым. См. Гайдуков П.Г. 1932 год – начало планомерного археологического изучения Новгорода // Новгородские археологические чтения. Новгород. 1994. С. 36, рис. 1.

[3] Возникающий время от времени спор о дате начала раскопок в Новгороде (1929 или 1932) давно разрешён А.В. Арциховским, который написал: «Раскопки в Новгороде начаты мною в 1932 году». См. Арциховский А.В. Новгородская экспедиция // КСИИМК. Вып. 27. М., 1949. С. 113.

[4] Арциховский А.В. Раскопки на Славне в Новгороде // МИА № 11. М., 1949. С. 120.

[5] Архив ИИМК. Ф. 2. 1932. Д. 97. Л. 16 об.

[6] Там же. Л. 12.

[7] Записные книжки А.В. Арциховского // Архив НГМ. Фонд № Р-2. Оп. 1.

[8] Арциховский А.В., Каргер М.К. Раскопки 1932 г. в Новгороде Великом // Проблемы истории материальной культуры. 1933, № 1–2. С. 64.

[9] Там же.

[10] Арциховский А.В. Раскопки на Славне в Новгороде // МИА. № 11. С. 121.

[11] Арциховский А.В. Там же. С. 125. Впоследствии было установлено, что в раскопе на Славне отсутствовали слои не только X в., но и XI в. Все имеющие датирующее значение предметы (стеклянные бусы, кресала, костяные гребни, стеклянные браслеты,  печати) не выходят здесь за рамки XII в. или имеют наибольшее распространение, начиная с XII в.
(например, шиферные пряслица).

[12] Арциховский А.В.Там же. С. 151.

[13] Арциховский А.В. Раскопки восточной части Дворища в Новгороде // МИА. № 11.
С. 154. Большой участок площадью 836 кв. м был раскопан в западной части Дворища
в 1947–1948 годах.

[14] Арциховский А.В. Новгородская экспедиция // КСИИМК. 1949. Вып. 27. С. 113–122. Он же. Раскопки в Новгороде // КСИИМК. 1950. Вып. 33. С. 3-16.

[15] Этим термином Арциховский, видимо, назвал полевую камеральную лабораторию.

[16] Арциховский А.В. Раскопки в Новгороде // КСИИМК. Вып. 33. С. 9.

[17] В качестве доказательства А.В.Арциховский приводит определение Витрувия: «машина есть система связанных между собой частей из дерева». См. А.В.Арциховский. Новгородская экспедиция. С.115.

[18] См. Колчин Б.А. Новгородские древности. Деревянные изделия. САИ. Вып. ЕI-55. М., 1968.

[19] Ковалев Р.К. Новгородские деревянные бирки: общие наблюдения. РА. № 1. 2002.
С. 38–50. Он же. Деревянные долговые бирки-сорочки XI–XII вв. из новгородской коллекции // НИС. 2003. Вып. 9 (19). С. 28–35.

[20] Арциховский А.В. Новгородская экспедиция. КСИИМК. Вып. 27. С. 122.

[21] Современные названия – Великая и Козьмодемьянская.

[22] Арциховский А.В. Археологическое изучение Новгорода // МИА. № 55. М., 1956. С. 14.

[23] Труды НАЭ. Т. I // МИА № 55. М., 1956; Труды НАЭ. Т. II // МИА. № 65. М., 1959; Новые методы в археологии. Труды НАЭ. Т. III // МИА. № 117. М., 1963; Жилища древнего Новгорода. Труды НАЭ. Т. IV. МИА. № 123. М., 1963.

[24] Арциховский А.В. Стратиграфическая датировка грамот и надписей // Арциховский А.В. и Тихомиров М.Н. НГБ (из раскопок 1951 г.). М., 1953. С. 53–62.

[25] Там же. С. 60–61.

[26] Арциховский А.В. Археологическое изучение Новгорода… С. 16.

[27] Арциховский А.В. Там же. С. 15.

[28] См. Гайдуков П.Г. К 50-летию начала дискуссии «О новгородской хронологии»
(Б.А. Рыбаков – А.В. Арциховский и Б.А. Колчин) // ННЗИА. Вып. 24. Великий Новгород, 2010. С. 101–111.

[29] Арциховский А.В. Берестяные грамоты мальчика Онфима. СА. 1957. № 3. С. 221.

[30] Что касается даты в грамоте № 206, спустя десятилетия выяснилось, что в этой грамоте вообще нет никакой даты, а пресловутые буквы под титлами являются сокращенной записью начальных слов тропаря шестого часа. См. Зализняк А.А., Янин В.Л., Гиппиус А.А. НГБ (из раскопок 2001–2014 гг.). М., 2015. С. 212.: Рыбина Е.А. Берестяная грамота №206 мальчика Онфима. История интерпретации // Сибирские исторические исследования, издательство ТГУ (Т????), ??4, 2018. ?.?129омск), № 4, 2018. С. 129–140.

[31] Вихров В.Е. и Колчин Б.А. Основы и метод дендрохронологии. СА, 1962, № 1.

[32] Арциховский А.В. и Борковский В.И. НГБ (из раскопок 1956–1957 гг.). М., 1963. С. 5–6.

[33] Арциховский А.В. Археологическое изучение Новгорода. С. 7–43.

[34] Там же. С.41.

[35] Янин В.Л. Я послал тебе бересту…М., 1965. С. 25.

[36] Арциховский А.В. Археологическое изучение Новгорода… С. 14.

[37] Там же.

[38] Арциховский А.В. Новые открытия в Новгороде // Вопросы истории. 1951. № 12.
С. 77–87; Он же. Археологические открытия в Новгороде // Вестник Академии Наук СССР. 1951. № 12. С. 60–69.

[39] Арциховский А.В. и Тихомиров М.Н. НГБ (из раскопок 1951 г.). М., 1953.

[40] Там же. С. 8.

[41] Там же. С. 53–62.

[42] Арциховский А.В. Археологическое изучение Новгорода… С. 19.

[43] Арциховский А.В и Борковский В.И. НГБ (из раскопок 1953–1954 гг.). М., 1958. С. 7.

[44] Зализняк А.А. Палеография берестяных грамот и их внестратиграфическое датирование // Янин В.Л., Зализняк А.А.. НГБ (из раскопок 1990-1996 гг.). М., 2000. С. 134–429.

[45] Всего А.В. Арциховским было издано 7 томов грамот, часть из них в соавторстве.
К настоящему времени вышло 12 томов, в которых опубликовано 1063 грамоты.

[46] Арциховский А.В и Борковский В.И. НГБ (из раскопок 1953–1954 гг.). С. 20.

[47] Арциховский А.В., Тихомиров М.Н.  НГБ (из раскопок 1951 г.). С. 9.

[48] Арциховский А.В. НГБ (из раскопок 1952 г.). М., 1954. С. 5.

[49] Зализняк А.А.Древненовгородский диалект. Изд. 2-е. М., 2004. С. 21–23.

[50] Арциховский А.В. НГБ (из раскопок 1952 г.). С. 3.

[51] К концу сезона 2025 года число грамот в Новгороде достигло 1237 экз.

Рыбина Е., Янин В.Л.