ГРУЗИНСКИЙ ПИСАТЕЛЬ О ВОЕННОЙ ОКУЛОВКЕ

Георгий Шалвович Цицишвили – грузинский советский писатель, критик, литературовед. С 1953 года работал в Институте грузинской литературы им. Шота Руставели, где занимал должности учёного секретаря, заведующего отделом, заместителя директора и директора. В 1988–2002 годах – академик-секретарь отдела языка и литературы Академии наук Грузии.

В годы Великой Отечественной войны воевал на Волховском, Карельском и 3-м
Белорусском фронтах, принимал участие в обороне Москвы и прорыве блокады Ленинграда. Старший лейтенант Г.Ш. Цицишвили в октябре 1943 года был награждён медалью «За оборону Ленинграда»¹. В 1944 году «за героические действия в период действия на Карельском перешейке» награждён орденом Красной Звезды, в 1945-м – орденом Отечественной войны «за умелое руководство штабом полка, что обеспечивало его успех в боях против фашистских захватчиков и проявленное при этом мужество, стойкость и отвагу».

Едва ли можно было себе представить, что в советском издании может встретиться название маленького городка, где родился и вырос. Однако такая книга существовала, а быть может, и не одна… Но тогда она не была прочитана автором этих строк, а спустя почти 40 лет после издания буквально поразила. Пожалуй, это самая светлая книга о войне, какую довелось прочесть библиотекарю с двадцатилетним стажем. Да и название у неё говорящее: «Любовь поры кровавых дождей».

Она представляет собой «дневниковые записи той поры, когда пылали камни и плавилось железо, когда советский народ переживал тяжелейшие испытания, когда почти вся Европа была порабощена коричневой чумой, а любовь в огне и дыму стала могущественнее и действеннее – любовь к отчизне и народу, любовь к родным и близким, любовь к друзьям и однополчанам, любовь к женщине, любовь к человеку…». Только представьте себе!

О военной Окуловке пишет грузинский писатель Георгий Цицишвили. Его герой, или же сам автор, или его друг, от лица которого ведётся повествование, в 1943 году был начальником штаба артиллерийского полка, включённого в состав 52-й армии Волховского фронта. Трудно не поддаваться желанию рассказать по­дробно, но можно порекомендовать книгу к чтению, хотя вы, скорее, будете испытывать иллюзию, будто стали участником разговора фронтовиков, будете с ними ужинать и спорить, вспоминать и грустить, любить и… улыбаться. По сюжету действие происходит осенью 1942 года. «Десять смешных мужчин» попадают на станцию Окуловка для выполнения своего военного задания. И читатель вдруг ловит себя на мысли, что он становится слушателем, более того – участником событий.

 «В годы блокады, когда Московско-Ленинградскую железную дорогу немцы перерезали в районе Тосно – Любани, Окуловка стала прифронтовой станцией, и ее значение резко возросло. Здесь находилось большое депо, ремонтные мастерские. Население оставалось на местах.

В отличие от многих прифронтовых городов, где жизнь почти замерла, Окуловка мне показалась необычайно оживленной. На станции маневрировали паровозы, то одни, то с вагонами, высокие трубы депо густо дымили. В раскрытых воротах корпусов виднелись поставленные на ремонт паровозы и хлопотавшие вокруг них рабочие. Некоторые вагоны и паровозы ремонтировали тут же, под открытым небом.

На станции все время толпился народ. Военных тоже было достаточно, но такого количества штатских я не видел давно! Мне, фронтовику, отвыкшему от мирной жизни, все это было в диковинку.

Уже смеркалось, когда мы покончили с делами: орудия сдали в мастерские, автомашины поставили на ремонт, у военного коменданта заверили свои командировочные удостоверения – и впервые за войну мы вдруг почувствовали, что сегодня нам больше нечего было делать!..

Пожалуй, и в бою я так не терялся, как растерялся в этой неожиданной ситуации. Я не знал, что мне делать, куда идти, чем себя занять. Помню, я даже подумал, что же я буду делать после окончания войны: неужели так же бессмысленно слоняться из угла в угол?

Да, сложная штука – привычка! Оказывается, человек даже к войне привыкает! Я понял это в тот памятный вечер в Окуловке, когда, закончив все дела, не знал, куда себя девать. К непривычному не привыкнешь, от привычного не отвык­нешь, – вот в каком примерно положении я находился.

Однако далеко не все думали так… Капитан Кругляков, седой интендант с брюшком, который был на двадцать с лишним лет старше меня, не скрывал радости – таким веселым я давно его не видел.

– Ах, какие девушки в этой богом забытой Окуловке! В железнодорожном клубе, говорят, по вечерам танцы… Охо-хо, как мы погуляем! – потирал руки Кругляков.

Я прожил четверть века, считал себя чуть ли не пожилым человеком. А уж сорокасемилетний Кругляков и вовсе казался мне стариком. Я искренне удивлялся его эпикурейским наклонностям. Чрезмерную бойкость капитана, его неутомимый и жадный интерес к жизни я объяснял легкомыслием и недостатком ума и про себя немного его жалел. Теперь нужно было позаботиться о ночлеге. А поскольку нам предстояло задержаться в Окуловке, жилье хотелось найти удобное и тихое.

Это оказалось совсем не просто. Военный комендант в ответ на нашу просьбу пожал плечами. «“Устраивайтесь, как все”, – сказал он, – это зависит от вашей личной инициативы«. И, между прочим, посоветовал переговорить с частниками: может, кто уступит угол или комнату. Одним словом, комендант умыл руки.

Чтобы не ходить гурьбой, мы разделились на две группы. Я и Кругляков пошли по одной улице, Докучаев и Ваганян – по другой. Мы обошли много домов, но не только свободной комнаты, а даже угла нам никто предложить не мог. Даже представительный Кругляков ничего не мог поделать: он смело стучал в дверь и вскоре возвращался ни с чем. Дома были набиты до отказа: военными, беженцами, командировочными, в общем, самыми разными людьми, которых война согнала с насиженных мест. Наступил вечер, а мы – замерзшие и голодные – безуспешно пытались найти пристанище. Потеряв всякую надежду, мы решили вернуться к коменданту и атаковать его самым решительным образом. Не могли же мы ночевать на улице!

Только мы собрались идти на вокзал, как кто-то меня окликнул. Я оглянулся и увидел старого знакомого железнодорожного мастера младшего техника-лейтенанта Пересыпкина. Раньше мы вместе служили на бронепоезде, и я был рад его видеть.

– А ты все такой же! – засмеялся я.

– А зачем мне меняться, я к военной карьере себя не готовлю, вон мое дело, – он протянул руку в сторону железной дороги.

Мастер он был действительно отменный. Дело свое знал отлично. Его проницательность опытного путейца и знатока подвижного состава не раз выручали наш бронепоезд. Когда самолеты противника взрывали пути впереди и сзади бронепоезда и, прикованные к месту, мы становились превосходной мишенью, Пересыпкин со своей небольшой бригадой делал чудеса: или в мгновение ока восстанавливал дорогу, или, если этого требовали условия, прокладывал объездной путь, и бронепоезд уходил из-под обстрела.

Узнав о нашей беде, Пересыпкин тут же предложил пойти с ним. Оказалось, что в трех километрах отсюда он вместе с тремя другими командирами бронепоезда жил в доме у какой-то дряхлой старушки. Выбора у нас не было, и мы молча последовали за младшим техником-лейтенантом. Правда, вместо трех километров мы протопали все семь, но дом нам понравился: просторный, совсем не разрушенный, теплый и чистый».

Погружаясь в атмосферу повествования мы знакомимся и с «маленькой, тщедушной старушкой, закутанной в шаль», которая ласково улыбается и варит картошку. Она многословно рассказывает, что мужчины остановились в доме инженера-путейца, однако эта история остается за пределами рассказа…

«В суете и заботах незаметно наступил вечер. За весь день я не присел ни разу. То бежал в артиллерийские мастерские, то в автопарк. Принять-то у нас все приняли: и орудие, и автомашины, но к ремонту не приступали. Многие прибыли сюда до нас, и очередь оказалась изрядной. Худо-бедно, но нам обещали в течение двух дней начать ремонт. Не лучше обстояли дела и у наших друзей с бронепоезда. Они тоже бегали взад-вперед, тычась из одной мастерской в другую.

Поздним вечером, когда мы собрались в «бабушкином пансионе», выяснилось, что нас уже не семь человек, а десять. К нам присоединился старший лейтенант интендантской службы Воинов, заведующий финансовой частью, крупный, рыхлый мужчина с неожиданно высоким, пронзительным голоском, а также капитан Данилин, начальник химической службы. Они оба служили в нашем полку, и я их хорошо знал. Они привели с собой еще одного капитана, красавца мужчину Всеволода Левашова, заместителя командира бронепоезда, разбомбленного немцами. Левашов чудом остался в живых и сейчас был прислан в Окуловку для получения нового подвижного состава».

Сегодня, зная о подвигах наших железнодорожников, эти страницы кажутся нам ожившим фактом, фрагментом их биографии и в то же время истории города.

В уста своих героев автор вкладывает целые жизненные описания, ведь они заключают пари: «Пусть каждый расскажет эпизод из своей жизни, связанный с женщиной. С одним только условием: эпизод обязательно должен быть смешной, правдивый, невыдуманный». За самый смешной рассказ предусмотрено вознаграждение. Кому оно достанется? Этот вопрос мы оставим для читателя. А пока «десять смешных мужчин» соглашаются с интендантом Кругляковым: «…Мы устраиваем мальчишник!.. Поскольку время у нас военное и с угощением плохо, мы будем потчевать друг друга забавными историями. В этой проклятой Окуловке нам придется просидеть как минимум неделю, и если мы что-нибудь не придумаем, с тоски заплесневеем. Кино и танцы у них только по воскресеньям. А так – мы посидим, посмеемся, душу отведем».

Наш рассказчик описывает свой день и это тот яркий пример, когда художественная проза вдруг становится краеведческим источником, пусть и не прямым, и не документальным, но весьма достоверным. Сколько вечеров они провели за этими воспоминаниями? Сколько историй из своей жизни они рассказали друг другу…