«СЛОВОМ, ВСЁ ГОВОРИТ О ВОЙНЕ…»

Новгородская земля 1942–1943 годов в дневнике

театрального актёра Феодосия Грязнова

В одном из петербургских семейных архивов^[1] сохранился дневник театрального актёра Феодосия Александровича Грязнова за сентябрь 1941 – февраль 1944 года.

К сожалению, об авторе дневника известно немного. Он родился в Ревеле (нынешнем Таллинне) в 1896 году в семье военного. Окончил Ораниенбаумскую школу прапорщиков и, видимо, значительную часть своей жизни посвятил актёрскому ремеслу. «С первых лет советской власти, – отмечалось в некрологе, – Ф.А. Грязнов выступал как активный борец за создание советского театра»^[2]. В 1924 году, по собственному признанию актёра, он работал в Боровичском театре. В 1930-е годы Ф.А. Грязнов играл в различных театрах Ленинградской области, а в начале Великой Отечественной войны, летом 1941 года служил на сцене Ленинградского областного малого драматического театра. Вместе со своими коллегами он выступал на передовой перед защитниками города на Неве и в госпиталях.

В феврале 1942 года труппу эвакуировали из Ленинграда и направили сначала в Тихвин, затем в Боровичи и Окуловский район. После войны Ф.А. Грязнов и многие его партнёры по сцене приняли активное участие в восстановлении Новгородского областного драматического театра. Ведущий актёр театра, он играл в спектаклях «Последняя жертва» А.Н. Островского (1946 год), «Памятные встречи» А.М. Утевского (1947 год), к третьей годовщине освобождения Новгорода – в спектакле «Русские люди» К.М. Симонова.^[3]

Именно в Новгороде в 1947 году Грязнов получил звание заслуженного артиста РСФСР, и здесь же, спустя год, его проводили в последний путь.

Свои наблюдения и мысли актёр записывал от руки в обычных ученических тетрадях в линейку, впоследствии сшитых вместе под коленкоровой обложкой. Разница в почерке, цвете чернил, отсутствие позднейших вставок в текст позволяют утверждать, что дневник вёлся в годы войны, а не был отредактирован или переписан позднее. Вместе с тем надо учесть два обстоятельства, характерные для дневника Феодосия Александровича. Во-первых, автор иногда записывал свои наблюдения сначала на отдельных листках, а затем переписывал их в тетрадь, значительно расширяя текст. Об этом свидетельствуют как несколько сохранившихся черновиков, так и отдельные фразы дневника. Во-вторых, Грязнов порой записывал события сразу за несколько дней и даже месяцев, особенно часто в 1943 году, что уменьшает фактологическую и психологическую достоверность текста.

Ряду записей присущ некоторый пафос, часто встречаются восклицательные предложения, обращение к воображаемому читателю. Возможно, на такой стиль изложения влияли характер автора или его профессия, и у Грязнова возникало желание сделать свой текст литературным. Именно по этой причине в нём часто встречаются диалоги.

Но, даже при некоторой наигранности текста, в этом дневнике сохранились записки искреннего и честного человека, порою ради истины не щадившего себя.

Общий объём дневника составляет примерно пятнадцать авторских листов. Две трети из них отражают жизнь в блокадном Ленинграде и уже были опубликованы.^[4]

Последняя треть посвящена событиям Великой Отечественной войны на Новгородской земле, и её можно условно разделить на три блока.

Первый – краткие или пространные записи о победах Красной армии, освобождении городов и других населённых пунктов, отражающие впечатления автора или его воспоминания. Они появляются впервые 15 сентября 1943 года: «…освобождён город Нежин. Открывается дорога к Киеву», и завершает дневник сообщение от 3 февраля 1944 года об освобождении Чудова, Веймарна и Котлов. Подобные свидетельства о победах русского оружия встречаются и в дневниках военного времени других авторов. Очевидно, это было выражением радости, гордости за армию, надежды на скорую победу.

Сведения о деятельности театральной труппы в течение осени 1942 – осени 1943 года составляют второй блок. Где и в каких условиях жили актёры, чем они занимались в свободное время, как проходили их репетиции и спектакли, каким был репертуар, как его воспринимали зрители – обо всём этом Ф.А. Грязнов неоднократно рассказывает на страницах своего дневника. Примечательно, что диапазон пьес был весьма широк: от классики («Поздняя любовь» А.Н. Островского и «Коварство и любовь» Ф. Шиллера) и современных спектаклей патриотического содержания («Русские люди» К.М. Симонова и «Фронт» А.Е. Корнейчука) до пьес XIX века («Стакан воды» Э. Скриба и «Заемные жены» П.А. Каратыгина). Впоследствии, уже в мирное время, театры критиковались за постановку комедии Скриба как пьесы, не соответствующей задачам воспитания человека нового общества. Однако в годы войны отношение к ней было терпимым, а зрители одинаково тепло принимали такие разные пьесы.

Зрителями были жители Парахино, Окуловки, Боровичей, а также бойцы и командиры дислоцировавшихся здесь частей, медицинский персонал и раненые госпиталей, расположенных в этом районе. Многие из них, как выяснил автор дневника, оказались завзятыми театралами^[5] и старались не пропускать новых постановок труппы. Наиболее значимые спектакли перед предъявлением публике принимало театральное начальство – совсем как в мирное время, без скидки на войну и прифронтовые условия жизни.

Наконец, третий блок – события, происходившие в эти годы в Боровичах, Окуловке и Парахино. Большинство из них обозначено коротко, пунктиром, но двум сюжетам автор уделяет гораздо больше внимания, чем остальным. Первый связан с ожидаемыми или произошедшими бомбардировками. Он относительно подробно описывает ночной налёт на Окуловку 14 января 1943 года и его последствия: гибель или ранение нескольких районных руководителей и ответственных работников госпиталей. Немало строк в дневнике отведено слухам о готовящемся летом 1943 года химическом нападении противника на Боровичи. Второй сюжет – продовольственное положение актёров и местного населения. На протяжении всей «новгородской» части дневника Грязнов не раз возвращался к этой теме. Воспоминание о ежедневных двух красноармейских котелках картошки с маслом в Боровичах сменяется рассказом о результатах поездки за продуктами в Бежецк, тщательным перечислением запасов продовольствия к новому 1943 году, описанием огорода и пайкового довольствия…

С одной стороны, это действительно были самые волнующие не только Грязнова, но и всех местных жителей проблемы, с другой – автор дневника дополнительно пропускает их через не замутнённую ещё призму своих воспоминаний о жизни в блокадном Ленинграде.

Дневниковые записи Ф.А. Грязнова не могут нарисовать цельной и полной картины жизни населения Боровичей, Окуловки и Парахино военных лет, да к этому автор и не стремился. Однако они, безусловно, являются дополнительным источником к официальным документам и исследованиям.

Текст дневника передан в соответствии с современными правилами пунктуации. Явные описки исправлены, а отдельные слова, приведённые в дневнике в сокращённом виде, раскрыты без оговорок, однако лексические и стилистические особенности текста сохранены. Восстановленные слова заключены в квадратные скобки. Дневниковые записи публикуются в сокращении, изъятия текста обозначены угловыми скобками. Опущены сведения, не относящиеся к Новгородской земле, а также составляющие семейную тайну.

ДНЕВНИК ТЕАТРАЛЬНОГО

АКТЁРА ФЕОДОСИЯ ГРЯЗНОВА

***

1942 год

Выехав 22-го марта в половине второго дня из Тихвина, мы 23-го в девять утра въезжали в Боровичи.

Приятно было ехать по тихим, чистым, убранным от излишнего снега улицам города. И что больше всего ласкало взоры наши – ни одного поврежденного дома, в отличие от Тихвина, с его сплошь разбомбленными, исковерканными, загаженными зданиями – плачевными, вызывающими ненависть в груди памятниками культурного пребывания немцев в этом надолго ими искалеченном городе.

Дыхание, омерзительное дыхание смертоносной войны не коснулось Боровичей. И если бы не снующие в разные стороны машины с военными водителями, не разгуливающие, идущие бодрым, быстрым шагом военные, ничто бы не напомнило, что где-то в сотнях километрах идет ожесточенная борьба с фашизмом. Так тихо и мирно было в часы приезда нашего в этот город.

Для пристанища дали нам в одном из жактовских каменных четырехэтажных, типовой постройки в больших городах, домов две комнаты. Через два-три дня дали подкрепление: картофель, масло и сахар.

До невозможности приятно было каждый день варить по два красноармейских котелка картошки и съедать их с Ирусей без остатка, прибавляя масла. Незабываемые мгновения. Но жизнь в общежитии никого не удовлетворяла. Стали находить частные комнаты, разъезжаться. В конце концов, – а найти трудно было, требовали везде дрова, – нашли и мы маленькую комнату, но холодную. Мы пошли на это ввиду обещания дирекции достать всем дрова. (Месяц прожили – дров так и не было.)

[11 сентября 1942 г.]

За это время – 4 ½ месяца – мы приготовили пять пьес: «Батальон идет на Запад», «Коварство и любовь». «Машенька» Афиногенова, «Стакан воды», «Без вины виноватые» и «Мачеха». Кроме того, была приготовлена программа вечера миниатюр.

Спектакли принимались зрителем очень тепло, а пьесы «Без вины виноватые», «Стакан» и «Мачеха» прошли с шумным успехом. Исполнение мною ролей – Георгия Гигаури, машиниста в пьесе «Батальон идет на Запад», и Болинброка в «Стакане воды» – было отмечено в двух, за все время нашей работы в Боровичах, рецензиях.

В Боровичах мы пробыли до 10 августа, а затем в связи с приездом из Ленинграда Областной музкомедии нас было решено перебросить на работу в Окуловский район.

[8 октября 1942 г.]

Итак, как я уже писал выше, из Боровичей нас 10 августа перебросили в Окуловский район. Остановились мы в доме приезжих в поселке Парахино. Чистота этого дома, удобства его: водопровод, городского типа уборная, напоминают скорее гостиницу.

Правда, платили несколько дорого. За маленькую комнатушку 300 р. в месяц, но мы здесь не знаем ни хозяек, не знаем забот о дровах, спокойны за свои вещи, спокойны за свои нищенские продукты. Комнату убирают, моют полы через день, всегда горячая вода, а по вечерам до утра не прекращающийся электрический свет, из-за отсутствия которого частенько в Боровичах мы были парализованы во всех своих домашних действиях.

Силы мои здесь окрепли совсем. С питанием более чем благополучно. Правда, трудна работа. Нам приходится обслуживать помимо Парахинского клуба Кулотинский дом культуры, отстоящий от Парахино в 8 километрах, и Окуловский железнодорожный клуб – 4 километра. Для личной жизни времени почти нет. С 10 до 2 ч. дня репетиция, затем обед
в столовой, на ожидание и поедание которого уходит час, а затем в 4 ч. 30 минут выезд и позднее на грузовике возвращение домой. Но все это покрывает сытость и тепло. Нам «подбрасывают» масло, сахар, овощи; при выездах перед спектак­лем, на месте выезда, – второй обед.

11 октября <…>

После выезда из Ленинграда, из этого ада кромешного, мы отдыхаем от всего пережитого там, от бомбежек, от артиллерийского обстрела, мы не видим здесь везомых вереницей мертвецов, истощенных донельзя ходячих мертвецов. Здесь люди, может быть, да и даже, наверное, не такие сытые, как до войны, но все же люди живые. Раздается и песня иногда, слышен смех. Правда, и в Тихвине, и в Боровичах, и здесь, в Парахино, бывают частые воздушные тревоги, слышны тяжелые вздохи куда-то несущихся вражеских самолетов, раздаются иногда вслед им пущенные пулеметные очереди, доносится откуда-то отдаленный гул взрывов и артиллерийской стрельбы, но это всё, что нарушает тихую жизнь этих мест. За все время, с марта месяца, только в Боровичах немцу вздумалось два раза сбросить бомбы. Метил он, очевидно, в завод, но попал в пустырь. А так в общем тихо. Надолго ли эта тишина, кто это знает! Кто знает, может быть, придется лихорадочно складывать свои последние вещи и бежать, возможно, не захватив даже их. Все может быть.Не дай-то Бог! <…>

В один из своих выходных дней, а почти все так проходят, ездили мы в поселок Топорок с концертом – обслуживание в порядке уборочной и посевной кампании. Встретили нас не так, как в других местах. Какая-то растерянность чувствовалась и беспокойство на лицах власть имущих здешних мест. Как потом выяснилось, в ночь накануне нашего приезда были сброшены с самолета диверсанты. Шесть человек. Начальник этой группы пришел в местную военную часть и выдал остальных. Что же оказалось: все шестеро наши же командиры, взятые в плен, предались немцам, окончили школу шпионов в Пскове и по окончании ее были направлены в качестве диверсионно-разведывательной группы к нам за линию обороны. Но начальник, истый сын своего народа, в предложении врага перейти к ним на службу нашел выход возвращения на родину. А остальные пять предатели.

Как же трудно вести борьбу с врагом при наличии подобных мерзавцев. А ведь их не пятеро, их десятки, сотни. Позор. Вечное проклятие предающим родину.

15 [октября). 12 ночи

Только что вернулись из «гостей». Т. е. что значит гости – вот уже четвертый раз, в свободные вечера, собирается часть актеров у кого-нибудь и играем в лото и девятый вал. Почин сделал
директор театра, устроив такой дружный сбор в гостинице. Набралось человек 25. Играли в лото, а затем был подан ужин – винегрет, приготовленный хозяйкой гостиницы, Прасковьей Никитишной, старухой лет семидесяти с гаком, тоже яростной любительницей игры в лото. С этого вечера и пошли проводить свой досуг за игрой в карты.

Сегодняшняя игра была прервана большим пожаром, вспыхнувшим на территории местного завода. Пыл азарта у всех быстро испарился. Наскоро была свернута игра, и все разбрелись по домам. Громадное зарево, клубы серовато-черного дыма, заволакивающие небо на большом пространстве, напомнили нам ленинградскую зиму, когда почти каждую ночь в разных местах города пылали каменные громады, как гигантские факелы, от сброшенных немецкими самолетами зажигательных бомб. Вспомнили эту ужасную картину, и неприятно стало на сердце, закололо оно. Еще свежи наши раны, не зажили они и заживут ли когда-нибудь?

Как выяснилось, к счастью, сгорел, правда больших размеров, пустой почти сарай. Погибла дрезина и около сорока килограммов парафина, горение которого и давало столько дыма и огня.

30 ноября <…>

Выпустили к 25-летию Октября пьесу «Русские люди» Симонова, в которой я играю роль фельдшера Ивана Ивановича Глобы. Спектакль просматривал начальник [Управления] по делам искусств Ленинградской области тов. Яковлев Андрей Александрович и зав. художественной частью Управления заслуженный артист Республики Авлов Григорий Александрович. Спектакль был ими одоб­рен, тепло принял его и зритель.

Хотели нас перекинуть в Тихвин на две недели, а затем на зиму в Боровичи, но мы доказали всю абсурдность этого мероприятия ввиду наличия в Боровичском театре Ленинградской областной оперетты – двум медведям в одной берлоге не ужиться. Уж слишком различны жанры наших произведений, слишком различны как творческие, так и бытовые запросы – дух богемы, царящий в оперетте, никак не уживается со скромной жизнью нашего театра. Ну, одним словом, работа в одном помещении с опереттой нам казалась немыслимой. Мы остались в Парахино. <…>

Сейчас наш театр работает над пьесой «Фронт» Корнейчука. Мне поручена роль командующего фронтом Горлова.

Трудная и ответственная задача дана нашим актерам. Трудна и по сложности образов, и по той причине, что многим актерам приходится работать над тремя ролями, остальным над двумя. Лично я, кроме своей основной роли – Горлова, должен еще делать роль начальника штаба при командующем армией Огневе. Как перевоплотиться! До сих пор себе не представляю, принимая во внимание, что оба действующих лица военные в одном и том же костюме, только знаки отличия другие. Работаю и трепещу. Премьера назначена на 1 января 1943 года. Страшно!!

Чувствуем ли мы здесь войну? Тяготы ее? Конечно, да! Как и весь наш народ.

О войне здесь напоминают: множество госпиталей, раненые, военные, которых встречаешь больше, чем штатских. Это заметно и по зрительному залу в дни спектаклей – страна военизирована, воздушные тревоги, гудение проносящихся большею частью в ночи вражеских самолетов, несущих с собой смерть и разрушения, недостаток продовольствия, который мы ощущаем в ухудшенном питании, а подчас и скверном да вдобавок уменьшенном, отсутствии достаточного количества дров, исхудавшие лица части населения, тактические занятия воинских частей, отдаленный грохот орудийных выстрелов, по ночам вспышки от них (фронт здесь, если верить частным разговорам с военными, по прямой в пятидесяти километрах, но точно этого никто из нас не знает).

Словом, всё говорит о войне, и не скроешь, особенно здесь, в условиях прифронтовой жизни.

Но тех ужасов, что мы испытали в Ленинграде, благодарение Всевышнему, мы здесь не видим и, будем надеяться, не испытаем.

Правда, бомбили немецкие самолеты недавно пассажирский железнодорожный состав, но благодаря искусному маневрированию опытного машиниста, которому, очевидно, не раз приходилось сталкиваться с подобными «прелестями», ничто и никто не пострадал, и только на станции Торбино разорвавшейся фугасной бомбой был убит боец – часовой при автоколонне. Машины не пострадали, метил – не попал.

Завывание сирен при воздушных тревогах, конечно, и здесь неприятно, но никому пока не приходит в голову куда-то укрываться, вскакивать ночью с постели, лихорадочно напяливая одежды. Проснешься, прислушаемся, обменяемся фразами:

– Летят!

– Сегодня много их, куда они?

И снова на боковую.

Неприятен звук и сирены, и моторов самолетов лишь только потому, что всё это лишний раз напоминает войну и так недавно перенесенные нами в Ленинграде все кошмары, связанные с бомбежками. <…>

12 декабря

Сегодня решено, что Веруся и Ина – наша парикмахерша – поедут в г. Бежецк за продуктами для всего состава театра. Говорят, там есть на рынке всё: мука, крупа, свинина, масло. Верится с трудом. Но хочется верить. Попытка не пытка… Хотя пытка, конечно, будет и для них, и для нас. У них трудности связаны с передвижением в наше время, бессонными ночами, доставкой того, что купили (если купят?!), – у нас ожидание, опасения. Но во всяком случае едут. Отъезд назначен на 15-е. <…>

20 декабря

После долгих ожиданий, опасений за исход поездки вчера встретил наших путешественниц. Всё благополучно. Привезли!

Привезли жирную свинину и о… гуся. Друзья мои, гуся!!! И не одного, а трех. Гуся нам, и двух гусей взяли директор и худрук, и еще два семейства. Как они тащили и перетаскивали этот груз (везли ведь на весь коллектив) – непостижимо.

Целый день у нас было паломничество актеров. Все приходили за причитающейся им свининой, согласно данным деньгам.

Восклицаниям не было конца!

– Ой, какая жирная!

– Господи, не во сне ли это!

– Ну, теперь поедим…

Радость была всеобщая.

Но цены хорошие: свинина – 430 [рублей] кг; гусь – 250–320 [рублей] кг; творог – 170 [рублей] кг.

Но что значат деньги, когда этих вкусных вещей не видели с начала осады Ленинграда.

Грязи в комнате было на удивление: пол весь в сале, клеенка на столе тоже. Всюду куски свинины с надлежащими надписями: кому и сколько.

Я сидел, придя с репетиции, в углу кровати и раздавленный, потрясенный, смотрел, предвкушая будущее удовольствие, на все это «свинство».

25 декабря

Хорошо иметь запасы, а их у нас сейчас достаточно, чего-чего только нет у нас: риса кг 3; муки ржаной – кило шесть; белой муки – семьсот грамм; пшеничной муки – три кг; крупы пшеничной – три кг 200 грамм; сахара – кило; банка какао; макарон – кило; гречневой крупы – три кг; сухой колбасы с кило; кило кеты; селедок – штук пять; луку – кило четыре; картофеля – кило десять и кило восемь свинины, и целый гусь!! Какое богатство. Сидишь иной раз, думаешь и не веришь, кажется, что всё это во сне… Но нет, это явь, всё здесь, в нашей комнате <…>

Завтра у нас выездной спектакль в Окуловке, вернее, «выходной», т. к. нам приходится ходить туда и обратно. Думаю сходить на почту и испросить разрешение на посылку Гуляшке, хоть бы маленькую- маленькую. Вот было бы счастье!!!

1943 год

1 января

Вчера проводили столь тягостный по воспоминаниям, давший так много нам
испытаний, тяжелый 1942 год. Ушел он в вечность, ушел он в историю. Никогда его нам не забыть. Сколько пережито нами, всей страной за этот злосчастный год: сколько слез, сколько страданий, сколько пролито крови, сколько жертв, сколько обездоленных, сколько искалеченных жизней. Кровавый год! Незабываемый по своим кошмарам. История человечества таких годин не знала. Будем же надеяться, что только что родившийся 43 год принесет нам избавление, принесет нам радость победы над врагом, принесет нам счастье встречи с близкими нам, даст нам мир и возможность всему человечеству проводить его через двенадцать месяцев в вечность не  с проклятьем, а с благодарностью на устах.

Итак, вчера мы встречали этот полный загадочности Новый год.

Встречали у себя в номере, в доме приезжих. Компания была небольшая: Ируся. Верочка. Григорий Васильевич Ванеев, артистка Мирзоева Анаида Арсентьевна и я.

Стол по времени был изумительный. На белой скатерти стояло: селедочка, винегрет, кета, сало кусочками, две банки консервированной осетрины, чайная колбаса, графинчик с водкой. Закуска прекрасная. Затем горячее: картофель со свининой, затем чай с ватрушечками с творогом и клюквой. Пир, буквально пир. И всё это не в миниатюрном количестве, а в достаточном, способном досыта накормить всех присутствовавших.

Повсюду: и на столе, и на стенках – были карточки любимых нами. Пили за благополучие всех, за скорую встречу с близкими, за быстрейшее окончание вой­ны. Перед заходом старого года, затаив дыхание, слушали итоги нашего наступ­ления, а затем речь Михаила Ивановича Калинина. Хорошо он говорил, спокойно, убедительно и вселил в нас надежду на быстрое уничтожение врага.

В комнатах художественного руководителя Владимира Семеновича Ефимова встречали Новый год директор театра Б.М. Глинский с женой Евгенией Яковлевной, жена худрука Нина Георгиевна и начальник театрального отдела Управления по делам искусств заслуженный артист республики Авлов Григорий Александрович. Ходили их поздравлять, они – нас, смеялись, шутили, вспоминали безрадостную встречу в Ленинграде 1942 года, желали друг другу счастья, жизни, здоровья.

Просидели до 3-х ч. ночи. <…>

14-го января

Вчера выпустили премьеру – новую программу миниатюр – «Балтийский мичман». Сцена в одном действии. В этой пьесе занята Ируся, играет партизанку. Второе отделение: сольное выступление артистки Любиной Е.Я. – жанровые песенки; «Реванш» – инсценировка по Мопассану; скэтч «Сюрприз» – занят я. Третье отделение: «Заемные жёны» – старинный водевиль Каратыгина, в котором я играл роль Дармоедова. Спектакль тепло принят зрителем. После спектакля решили встретить Новый год по старому стилю. Была Бронислава Юрьевна и вновь объявившийся Григорий Васильевич, который находился, оказывается, всё время в командировках. <…>

15–20 января

Много событий весьма печальных. Четырнадцатого только вхожу с улицы после спектакля в дом приезжих –
Верочка, стоящая у кухни, говорит:

– Слышал?

– Нет, а что?

– В Окуловке сброшены три фугасные бомбы, попала одна в исполком, много пострадавших!..

Быстро бегу в комнату. Где-то, в какой-то комнате, заведен патефон, раздаются веселые звуки, так не гармонирующие с общим тревожным настроением жильцов дома приезжих. Ируся задает тот же вопрос: «Слыхал?». Утвердительно киваю головой. Обнял, поцеловал. В голове мысль – неужели наш покой нарушится, неужели придется вновь испытывать все «прелести» бомбежек. Очевидно, мысль моя передается Ируське:

– Дося, неужели опять?.. Пролетел низко-низко над нами – и никакой воздушной тревоги.

Снизу доносится голос Левина – капитана государственной безопасности, только что вернувшегося из Окуловки. Он был там во время бомбежки, прилетел на машине в Парахино, забрал врачей, отвез и вновь приехал.

Лечу вниз. Его обступили жильцы. Задаю вопрос: пострадал ли Иванов К.К., секретарь райкома, симпатичный человек, когда-то, в 1924 году, работавший вместе со мной в Боровичском театре.

– Жив, – отвечает Левин. – Убиты Константинов – председатель исполкома, его заместитель Никитин, зав. райзо Норкин, начальник госпиталя 1777 врач Левенберг, комиссар госпиталя 1025, ранены тяжело: председатель поселкового совета Красноставский, комиссар госпиталя 1974 Пикин, еще три человека и легко ранен начальник госпиталя 1974.

Большие утраты, много горя. Надо же, такое совпадение: в исполкоме шло весьма важное заседание по подготовке госпиталей к приему раненых в связи с начавшимся наступлением частей Красной Армии где-то под Ленинградом (частные сведения), летел немец, тревоги никакой не было, первая бомба попала в военкомат – жертв не было, вторая угодила прямо в кабинет председателя исполкома Константинова, где происходило совещание. Точно знал! Третья бомба не разорвалась.

Шестнадцатого, было четыре часа дня, я собрался в баню, выходной день. Приходит жена директора Евгения Яковлевна:

– Приходил Трушкин (директор Бумком­бината), обратился от имени райкома с просьбой к актерам, чтобы кто-нибудь привел в порядок поврежденное лицо убитого тов. Константинова. Согласился Николаев, но он ушел, а Трушкин говорит, надо к пяти часам. Что делать?!

Посоветовался с Ирусей и решил предложить свои услуги. Подали дрожки. Захватил часть грима, пудру, вазелин и поехал.

<…> я собирался двинуться в обратный путь, как вдруг завыла сирена. Посмотрел на часы – двадцать минут десятого.

Скажу откровенно, стало не по себе, так как кино, бывшая церковь, находится рядом с разбомбленным домом исполкома и напротив станции.

Вышли все в боковую дверь, подальше от железной дороги, на параллельную улицу. Стоим, ждем. Где-то вдали раздаются глухие звуки взрыва, один за другим – три.

– Это в Торбино, – говорит один [из] вышедших с нами милиционеров.

– Нет, ближе, – говорит другой.

Я и райздравотделом стоим посередине улицы, рядом человек пять милиционеров, остальные разбрелись кто куда. Минуты через три слышим вздохи приближающегося самолета.

– Вон, вон он, – говорит стоявший рядом блюститель порядка. – Ишь ты, подлец, как низко летит, метров 100, не больше.

– Нет, полтораста! — говорит врач. – Летит прямо вдоль улицы.

Напрягаю зрение, вижу, летит, сейчас будет над головой. Бежать некуда. Вдруг посыпались со всех сторон выстрелы. Свистят кругом трассирующие пули. Впечатление было такое, что вот-вот попадет в голову. Стреляли наши. При­гнулся к земле.

Вот он пронесся над головой. Пули, словно ракетки, пролетают выше самолета. Оглядываюсь кругом, хочу рассмот­реть стреляющих – никого нет. только с бывшей колокольни, со здания кино, вижу вспыхивающие огоньки – строчит пулемет.

Минута – и опять всё тихо. Самолет умчался. <…>

Сегодня (19 января – А.Ч.) мы ходим полные радости. Вчера радио в 23 часа оповестило о прорыве блокады Ленинграда и о соединении войск Ленинградского и Волховского фронтов. Долгожданный момент наступил.

Какая радость, какое ликование там, в нашем городе. Если у нас готовы были появиться слезы радости, то там ленинградцы от счастья рыдают, пляшут. Милые, бедные, так много испытавшие. Бог даст, скоро мучения ваши прекратятся, враг будет отогнан, побежден, ждем все мы этого часа.

21–27 января

Играем, репетируем «Фронт» в нестерпимо жутких условиях. Достаточно сказать, что руки и ноги мерзнут — такая температура в Парахинском клубе. Пар изо ртов артистов валит клубами, словно все курят. Зритель еле-еле досиживает. Спектакли всё же идут на должной высоте. Дисциплина не падает.

Достается нам и во время походов на спектакли в Окуловку. Погода не останавливает нашего производства. В ветер, в большие морозы, в пургу актеры безропотно шествуют почти восемь километров, памятуя о том, что бойцам на фронте приходится делать и не такие переходы, да еще вечно находиться под обстрелом, рисковать каждую минуту жизнью своей. <…>

28 января

Ну и ночь пережили. После налета на Окуловку 14-го января каждый день были тревоги: и дневные, и ночные. Легли спать 27-го в половине первого. Мне не спалось. Около двух часов ночи завыла сирена, а через несколько минут послышалось гудение самолета.

– Летит, – говорит проснувшаяся Веруська.

– Как низко, – шепчет прижавшаяся ко мне Ируся.

Пролетел, некоторая пауза, опять летит другой. Прислушиваемся. Вдруг где-то ахнуло.

– Бросил, – говорю.

Второй взрыв, и наш дом приезжих зашатался.

– Давайте одеваться, – говорю.

Внизу послышалось хлопанье дверьми, беготня, кто-то бежит по лестнице, а затем голос Наташи – помощницы зав. домом приезжих, стучащейся в номера: «Вставайте, бомбят Парахино. бомба попала рядом в госпиталь».

Повертываю выключатель – электричество не горит. Зажигаем коптилочку и при тусклом свете начинаем одеваться. Полуодетый выхожу в коридор, спрашиваю Владимира Семеновича – худрука, что он думает делать.

– Да, надо выйти на улицу, посмот­реть, – отвечает он.

Надеваем пальто, берем документы, деньги, пачку табаку и выходим на улицу. Светло, как днем, от горящих парашютных ракет, гудят самолеты, раздаются взрывы. Взял под руки Ируську и Верочку, и пошли по улице, вниз к реке, чтобы несколько отдалиться от железной дороги. Ветер, холод пронизывающий. Мне это весьма «кстати»: t° 38,2, только что снял горчишники, принял аспирин, выпил водки.

Стоим на дороге, поднимаем головы по направлению гудящего самолета и ждем – взбредет ему в голову сбросить здесь бомбу или нет. Идиотское состояние: абсолютнейшая беспомощность. Страха нет, чувство обреченности. Подходит патрульный:

– Товарищи, нельзя ходить по улице, идите домой.

Объясняем, что мы ленинградцы, испытали всю «прелесть» бомбежек и чувствуем себя гораздо спокойнее на улице.

– Ну, хоть куда-нибудь к дому отойдите, – соглашается патрульный.

Попадается нам навстречу живущий с нами рядом инженер. Вид у него довольно комичный. Осеннее пальто, а из-под него выглядывают белые кальсоны, засученные в валенки. Одеваясь
в темноте, он никак не мог найти брюк, так и бежал из дома приезжих.

Около полутора часов бродили мы таким образом по улице, два раза возвращались к себе и опять, при содрогании дома, уходили. Наконец, решили зайти к Рубцову – актеру нашего театра, живущему через три улицы от нас. Там не спали и любезно приняли нас. Туда же пришел с сестрой актер Тягунов, проживающий тоже в доме приезжих. В пятом часу решили пойти домой, хотя тревога и не кончилась.

Да, ноченька памятная. Так эта бомбежка напомнила нам Ленинград. Эти беспрестанные взрывы, ракеты, гудение самолетов. Утром узнаём, что было сброшено в Окуловке до ста фугасных бомб. Пострадало главным образом гражданское население. Дома на двух улицах сплошь приведены в негодность. Бомбы были и в полторы тонны. Взрывной волной одной из таких бомб совершенно разрушена столовая партактива – двухэтажное каменное здание, снесена пожарная каланча и рядом деревянный дом. Воронка – пять метров глубины
и пятнадцать в диаметре. Ничего себе!

Поврежден вокзал, сгорело несколько вагонов, в том числе вагон-баня.
Во время бомбежки на станции стоял артиллерийский дивизион. Одна из бомб попала на платформу с повозками, начался пожар. Через несколько вагонов находились боеприпасы. Их отцепили и под бомбежкой оттянули в сторону. Какое счастье! Какой бы ужас был, какие бы разрушения были, если бы бомба попала в боеприпасы. Герои-железнодорожники – тоже бойцы.

На другой день все окуловские жители потянулись в Парахино. По дороге вереницей шли люди, таща на саночках свой скарб. Перебираются в Парахино и все учреждения, т. к. все здания, в которых они помещались, разбомблены. По сведениям, убитых 38 человек, 12 тяжело раненных, 30 легко.

28-го января наш театр выехал в Кулотино с новой программой миниатюр. Тяжело было оставлять Верушу одну. Взяли с нее слово, что ночевать две ночи она будет в «колхозе» – дом, в котором живут пять наших работников, в двадцати минутах ходьбы от нас. Приехали мы тридцатого и, слава Богу, всё было спокойно.

29-го со мной был казус. Пришли мы со спектакля домой. Остановились мы
у кассирши дома культуры.

– Что это мама сидит без огня? – говорит кассирша.

– Тише, – раздается голос ее матери. – Вот уже больше часа у того сарая стоит человек – подозрительно. Что ему там делать, у поля? Стоит всё время на одном месте.

– Хм… подозрительно. Ведь не на свидание пришел, — думаю я.

– Знаете что, пойдем-ка к дежурному по гарнизону, сообщим, всё может быть. Вдруг диверсант. Позавчера сколько ракет бросали.

Пошли. Идем мы с дежурным, сзади в метрах пятидесяти двое бойцов с винтовками. По пути встречается нам человек в полурасстегнутом полушубке. Хотел я сказать, чтобы его задержали, да почему-то не сказал, очевидно, потому, что шел с командиром – ему виднее. Подошли к сараю. Никого.

– Ну-ка, я обойду сарай, – говорит командир. Пошел. А я решил с другой. Иду, стараясь не скрипеть,
осторожно ступаю. Обхожу, заворачиваю за угол.

– Стой, стой, стрелять буду, – кричит командир, наведя на меня дуло револьвера, [которое] поблескивает при лунном свете.

– Да то я…

– Стой!..

Я остановился и тихо говорю:

– Поймите, это я…

– Тьфу ты, черт! А я подумал… Что же это вы не сказали, что пойдете навстречу, – говорит лейтенант, видимо удрученный, что это был я. а не тот, кого мы искали. Вот бы сдуру влепил в меня пулю. Осмотрели кругом здания, но, увы, никого. Очевидно, тот встретившийся
и был тот, кого мы искали.

8 февраля

Второй день пурга. Все дороги замело. Мы из дома приезжих переехали на окраину поселка, ходьбы 25–27 минут до театра. Кусочек порядочный. Выехали по предложению властей, т. к. дом приезжих предназначен для другого.

Вчера после спектакля я с артистом Николаевым, живущим от нас через два дома, еле доползли до дому. В буквальном смысле доползли. Всю дорогу шли, проваливаясь до колен, а у дома «колхоза» навалило снегу столько, что стали проваливаться по пояс, и в некоторых местах приходилось ползти, что оказалось гораздо удобнее. Вернулся домой совершенно мокрый, точно пуды таскал. Добирались до дому около часу. Прогулка «хорошая». <…>

Сегодня выходной день. Несколько плохо себя чувствую, всё еще отклики ночной прогулки с температурой во время бомбежки. Верочка ушла в столовую. Сегодня ее очередь дежурить – общественный контроль.

Я сижу, пишу дневник. Ируся рядом, на скамеечке, вышивает. Это ее любимое занятие она только что проводила, сидя на русской печке. Тепло там. Согнал ее оттуда приход Николаева. Приходил за попутчиками в столовую.

В доме тишина, никого нет. За стеной в комнате хозяйки мерно тикают часы. Пурга прекратилась, и даже стол, на котором я пишу, чуть заливается солнечным светом. Солнце робко пытается выглянуть из-за снежных туч. Мирно всё, в окна видны мирные домики, всё покрыто белой скатертью, тишина такая – муха бы пролетела, слышно бы было. И не хочется думать, что где-то, в нескольких десятках километров, льется кровь, люди уничтожают друг друга.

Когда же действительно наступит мир и тишина во всем мире?

9–10 февраля

Немецкая авиация проявляет большую активность. Днем и ночью было по несколько тревог. Чего он летает, чего он кружится над Парахином? Где-то вдалеке раздаются глухие взрывы, где-то сбрасывают тонны взрывчатых веществ.

Вчера, 10-го, Ируся, Арди (актриса нашего театра) видели, как один из вражеских самолетов, сделав несколько кругов над Парахином, что-то сбросил. Сброшенное летело, приближаясь к земле, и сверкало. Оказалось потом –
листовки. Что он пишет нам – неизвестно. Очевидно, какие-нибудь угрозы.

Вот уже много дней, как со стороны фронта слышна канонада. По ночам видны вспышки, освещающие весь горизонт. Очевидно, наша артиллерия
крошит немецкие дзоты, доты и вообще все укреп­ления. Может быть, под прикрытием огневой завесы наши наступают. Кто знает? Всё может быть.

11 февраля

<…> О вчерашних листовках говорят: «Немец предупреждает, что с 16-го будет бомбить». Хорошенькое предупреждение «предупредительного господина фашиста». Говорят! А может быть, и есть доля правды. О чем наглец не напишет. Во всяком случае – веселого мало. Куда скрыться? Чем оградить себя от опасности?

12–21 февраля

<…> За эти девять дней особенного ничего не было. Летали стервятники, бомбили, но мало и сравнительно далеко от Парахино. Выступали в гос­питале для среднего комсостава. Незабываемые часы. С каким восторгом командиры принимали все миниатюры, поставленные нами для них, как тихо слушали, как внимательно впитывали каждую фразу, каждое слово. С какой благодарностью провожали они нас, прося не забывать их.

Вчера уехала Верочка. Ее командировали на ст. Хвойную за военным снаряжением для пьесы «Фронт». Не хотелось ей ехать, а нам расставаться с ней. Опасно сейчас путешествие по железным дорогам. Должна вернуться 23–24-го.

Вчера же была генеральная репетиция «Фронта». Принимал спектакль Авлов. Что и как – ничего не сказал. Будет говорить завтра после предстоящего сегодня общественно-политического просмотра пьесы. Страшновато. <…>

Конец февраля, весь март, апрель, май, июнь и июль не прикасался к дневнику и только сегодня, 8-го августа,
решил заглянуть в него. Что за причина, чем объяснить такую холодность к этой, так много впитавшей на страницы свои, тетради. Усталость страшная, необычайная вялость и перегруженность в работе – вот те причины, которые почти полгода мешали мне открыть дневник. Кроме того, события, прошедшие за эти месяца, бледны по сравнению с пройденным трудным, навсегда врезавшимся в память отрезком жизни моей.

В конце марта театр наш был вызван из Парахино в город Боровичи, где мы с помпой открыли свои гастроли пьесой «Фронт». Две недели подряд шел «Фронт» при аншлагах. Интерес к пьесе был большой, он и сейчас есть. Прошел 21 спектакль, и все при битковых сборах. С неменьшим успехом, если не с большим, шла и идет пьеса «Русские люди», вновь выпущенная пьеса – летняя работа «Забавный случай» Гольдони, где я играю роль чистейшего комика – Филиберта и, по отзывам, недурно. В августе, 7-го, выпустили вечно интересную пьесу Островского «Поздняя любовь», в которой очень мягко, приятно играет роль Людмилы Герасимовны жена моя Ируся. С неослабеваемым напряжением смотрит зритель и пьесы нашего старого репертуара: «Мачеха», «Без вины виноватые», «Машенька». Программа нашего вечера миниатюр, к сожалению, не встречает большого отклика, как мы ожидали, у зрителей. Если пьеса Левина «Балтийский мичман» принимается очень хорошо, то дальнейшие вещи идут на снижение, а старинный каратыгинский водевиль «Заемные жёны», во время исполнения которого зритель искренне смеется, почти не награждается аплодисментами. Очевидно, милая наивность этого прекрасного произведения не доходит до современного зрителя. Ждет публика и наших старых спектак­лей «Коварство и любовь» и «Стакан воды», где роль Абигайль, вместо сокращенной артистки Чайковской, будет вести Ируся.

Скоро приступаем к работе над пьесой «Давным-давно» из времени Первой Отечественной войны.

Вот несколько слов о нашей театральной жизни. <…> По приезде в Боровичи нас поместили на квартиру к некой Меланье Феодоровне, женщине бедной, безобидной, отягощенной большим семейством <…> Пришлось искать другую квартиру, и переехали мы очень далеко от центра города на Ленинградскую ул. в стандартные дома «Керамика». Новая хозяйка наша, Евдокия Савельевна Калистратова – приятная женщина, спокойная, неназойливая – лишена, и это главное, «приятного» присущего всем хозяйкам чувства любопытства.

Одним словом, живем мы пока что дружно, взаимно угощаем друг друга более-менее вкусными по времени блюдами нашего скромного стола, перекидываемся иногда фразами о войне, о трудностях жизни, связанной с ней, водим ее и ее дочь Нину 13 лет, в отличие от матери истую театралку, в театр. Одним словом, живем спокойно. Правда, это спокойствие поддерживается и квартирной, аккуратно за две недели выплачиваемой вперед платой, и довольно приличной – 250 рублей в месяц, и подарками в виде платья дочери <…> Но в общем, живем!

Есть у нас и небольшой огородик 5 на 6 метров. Посажено 12 кустов картофеля, грядка свеклы, грядка капусты, есть у нас огородик еще меньший и у нашей прежней хозяйки Меланьи Федоровны, с которой у нас сохранились самые дружеские отношения. <…>

У театра есть коллективный подряд – картофельный, и если урожай, а он обещает быть хорошим, то на первые зимние месяцы мы будем обеспечены овощами, если только кражи с огородов не увеличатся, что наблюдается сейчас у нас (большой подкоп картофеля). Будем надеяться, что сейчас, когда и у крадущих поспевает картофель, они немного поостынут и что-нибудь оставят и нам, грешным.

Иронизирую, а больно смотреть, что труды твоих рук так преуменьшаются.

Сыты мы сейчас, и очень. Ируся и Верочка получают сухой паек, отвоевали его у местного торготдела, «накушавшись» вдоволь столовой «хряпы» и кашицы-водицы. Паек: 900 гр. масла, 600 гр. сахара, 3600 [гр.] крупы, 1225 гр. сыру, 300 гр. подболточной крупы, 15 гр. чая. Овощи, причитающиеся в пайке, зажилили, но хлопочем. Я лично прикреплен к столовой партактива. № 1 – высшая норма. Обеды и ужины приличные и довольно вкусные. Ну, конечно, прикупаем на рынке зелень, овощи, а сейчас пользуемся с своего огородика. Если бы так жить до конца войны – благодать.

Вот несколько слов о нашей бытовой стороне жизни. <…>

Живем мы в Боровичах подобно людям, живущим у подножия вулкана и ожидающим – соблаговолит ли их грозный сосед низвергнуть на головы их, на жилища огненную свою лаву. Мы здесь ожидаем лаву в виде сбрасываемых с вражеских самолетов фугасных бомб, а еще страшнее – химических. О химическом нападении на Боровичи говорят, и много. Захвачен якобы даже приказ мерзонемецкого командования испробовать силу немецкой бомбежки на головах боровичан. Это похуже извержения вулкана. От извержения, при первых признаках его, можно хоть бежать, от воздушного врага в условиях Боровичей бежать некуда.

Маски – детские игрушки, химукрытий есть только несколько в центре города, да и то не для всех, а для привилегированных. Остается поле, но поле тоже может быть заражено. Одним словом, деваться некуда. Надежда на то только, что окружающие Гитлера удержат его от этого безумного, бесчеловечного шага, страшась, в свою очередь, поливок их голов и близких им не менее страшными веществами авиацией нашей и наших союзников.

Но надежда плохая. Загнанная ехидна жалит еще больнее, чувствуя конец свой. Терять ведь ей нечего. Так и этому, хуже зверя подлого, Гитлеру. Еще большая надежда и основная – на Господа Бога, спасшего нас от голодной смерти в Ленинграде. Он не даст нам погибнуть и от всех зверств врага.

Каждую ночь, вот уже недели две, часа два-три подряд через некоторые промежутки летят наши самолеты, несут смерть врагам. Прорываются и немецкие самолеты, и тогда раздаются так знакомые нам по Ленинграду и жутко отражающиеся тогда на нас звуки сирены. За ними тревожно подают сигналы паровозы, гудки заводов. Сидишь и ждешь – может быть, начинается?

Дня четыре тому назад, только мы улеглись, забили зенитки. Комната – штора была убрана – освещалась
отблесками выстрелов. Трескотня стояла страшная.

– Ну. кажется, началось! – сказали мы. Оделись и на всякий случай вышли на улицу, где собралась большая толпа встревоженных граждан.

Но через полчаса всё смолкло, и только по-прежнему тишину ночи нарушал звук моторов проносящихся над городом наших самолетов.

На совещании в горкоме секретарь предупредил, что в августе надо ждать химнападения на Боровичи. Остается ждать.

17-го июля был для меня большой день. При торжественной обстановке в зимнем театре секретарь обкома, руководитель ленинградских партизан Никитин вручил мне медаль «За оборону Ленинграда». Первая правительственная награда. Спасибо, большое спасибо!! После награждения группа награжденных снималась на площади, а над нашими головами в голубизне небес парил, приветствуя нас покачиванием крыльев, бомбардировщик. Он кружился над нами, то опускаясь так низко, что, казалось, заденет за крышу театра, то стремительно взлетал вверх, делал мертвые петли и всё, что присуще мастерству высшего пилотажа.

Тепло и радостно было в этот вечер. На концерте в честь награжденных прочел стихотворение «Ленинградцы». Громом аплодисментов были встречены последние слова:

Все одолеть – огонь и холод,

Везде пройти: и в темень, и в туман.

Клянемся мы тебе, любимый город.

Тебе, отец наш, русский великан.

Ируська, тоже представленная к награждению медалью, и Верочка встретили меня торжественным по поводу получения медали ужином. Милые мои!! 10 августа 1043 года. Боровичи.

25 августа

<…> Последние дни неспокойно вокруг Боровичей. То там, то там видны вспышки разрывов зенитных снарядов, зарево пожаров. Сегодня, возвращаясь из театра, я с Верочкой наблюдали где-то, не то в Бологое, не то в Валдае, страшный налет. В темноте ночи видно громадное зарево. Пожаром охвачена громадная площадь. Слышны отдаленные взрывы фугасных бомб, грохот орудийных выстрелов. Беспрестанно вспыхивают, как звездочки, разрывающиеся снаряды наших зениток. Что там делается?! Кошмар. После ужина вышли на дорогу. Зарево разрастается, огонь зениток не виден. Налет, наверное, кончился. Хищники улетели. Пронеси, Господи, мимо нас это испытание, спаси нас.

26, 27, 28 августа

То там, то сям вокруг Боровичей немец делает налеты. Начинает он обычно часов в 10 – с наступлением темноты. Виден интенсивный огонь наших зениток, прожектора бегают по темному фону неба, ищут стервятников, но ни разу мы, увы, не видели вспыхнувшей точки, попадания в самолеты не было. Все тревожнее ходят по городу слухи о возможном налете на Боровичи. Не дай-то Боже!

По рассказам, немцы сейчас сбрасывают не зажигательные бомбы, а якобы самолеты их разбрызгивают какую-то жидкость, при попадании она воспламеняется. Это, если только это правда, гораздо хуже зажигательных бомб – эти хоть вовремя затушить можно. Но, может быть, это только досужий разговор?! <…>

1 сентября 1943 г.

Сегодня интересен был финал спектакля «Махеча». Идет последнее действие, я на сцене и все герои, я только хотел своей умирающей Полине (играла Ируся) сказать: «Почему же ты, девочка моя, решила покинуть меня…», как загремели выстрелы зениток. Зритель замер, еще мгновение – вскочил бы с мест и помчался к дверям бы, но актеры, не теряя присутствия духа, в том же ритме продолжали сцену, и положение было спасено. Спектакль закончился благополучно при грохоте выстрелов. Самообладание актеров подействовало, и публика при погашенных огнях зрительного зала без паники стала покидать здание театра.

15 сентября

Вчера было торжество в театре. В доме Советов нам было вручено переходящее Красное знамя как победителям, вот уже второй месяц, в социалистическом соревновании театров Ленинградской области. Кроме того, театр за июль и август месяцы был премирован по 5 тысяч рублей. Торжество было омрачено недостойным поведением некоторых актеров из Ленинградского областного опереточного театра, сделавших несколько колких, неуместных замечаний по адресу и нашего театра, и жюри. Зависть большая? <…>

29 сентября

Интересный спектакль был сегодня. Со второго акта – шла пьеса «Забавный случай» – и до конца спектакля была почти беспрестанная зенитная стрельба. Такой грохот стоял, что иногда, казалось, зритель не слышит наших слов. Мы чувствовали, что публика замерла при первых звуках сирены и гудков, а при первых выстрелах пошел какой-то шум по зрительному залу. Минута, и спектакль мог быть сорван, но, очевидно, присутствие духа актеров, которые продолжали играть комедию как ни в чем не бывало, сдержано порыв желания зрителей покинуть зал. Так под орудийный грохот и закончили спектакль.

Ируся, которая пришла после спектакля в театр (у нас проводилась лекция о международном положении и положении на фронтах), рассказала, что видела множество ракет! Диверсанты не дремлют, проделывают свою черную работу.

30 сентября

Сегодня закончили летний сезон спектаклем «Русские люди». Спектакль шел под дружные аплодисменты зрителя и не менее дружные залпы зениток. Немцы и сегодня, как и вчера, решили нанести крупный визит Боровичам. Вчера набросали зажигательные бомбы, не принесшие, к счастью, никакого вреда.

17 октября 1943 г.

Мы в Валдае. Наш театр перекинули сюда на работу. Сколько мы здесь пробудем – никто не знает. Из Боровичей мы ехали в отдельном вагоне, который перецеплялся к поездам в Угловке и Бологое. В Бологое простояли два часа. Прибыли в 9.30 утра, и в 11.30 поезд помчал нас на Валдай. За время стоянки в Бологое ходили осматривать город. Неузнаваем. Налеты германской авиации изуродовали город, станцию, всё, что принадлежало ей – депо, товарную станцию, пути, семафоры, сигнально-стрелочную будку.

Сотни плотников – военные, каменщики, столяры, заняты восстановлением разбомбленных домов, а их множество. Еще бы, шутка сказать, шесть или семь ночей немцы делали подряд налеты. Говорят, да это и видно, что здесь в эти ночи был кошмар.

Проклятая война. Сколько она несет бед, разрушений, сколько обездоленных, сколько сирот.

27 октября

Вчера нас, одиннадцать человек, в том числе Ирусю и меня, грузовик по отвратительной лесной дороге привез в стан партизан. Живут все в землянках, хорошо оборудованных. Здесь недавно был штаб фронта. Дали концерт. Вели беседы с партизанами, партизанками. Многое они нам порассказали о своей работе, о зверствах немцев, о наших же русских предателях, перешедших на сторону врага и зачисленных в полицейские отряды. Последние зверствуют больше, чем немцы. Проклятие им.

Поразило нас, что среди партизан семь человек чистокровных немцев – такие же партизаны, как и русские. Шесть из них ни слова не говорят по-русски, один кое-как. На наши недоуменные вопросы начальник отряда объяснил, что это вполне проверенные люди, есть среди них и коммунисты. Странно как-то.

После концерта нас угостили обедом. Нас никто так не принимал дружески и товарищески. За столом сидели милые хозяева. Стол был великолепный: щи с бараниной и колбасой, на второе по громадному куску жирной–прежирной баранины с жареной картошкой, на третье компот. Кроме того, на стол были поданы белые (?) булки, папиросы и по полстакана водки. Пир!!

Видимо, мы всем понравились, т. к. получили приглашение приехать с концертом 9-го ноября и вообще наладить с ними связь.

Всю дорогу обратно в город мы ехали под впечатлением виденного и слышанного. Тот же шофер, ловко маневрируя по отвратительной дороге, быстро и вовремя привез нас в город, прямо к театру, т. к. вечером у нас был спектакль.

Рассказам нашим не было конца, и все остававшиеся с завистью смотрели на нас и просили дирекцию в следующий раз назначить их.

1944 год

17 января 1944 г.

Наконец-то и мы, ленинградцы, почувствовали праздник и на нашей улице. Прорван фронт южнее Ораниенбаума и севернее Новгорода. Проломлен лед. Сломлена железная немецкая стена. Два с лишним года сидели мерзавцы на нашей ленинградской земле. Довольно. Уйдут, скоро уйдут. Пойдут наши вперед и вперед.

20 января 1944 г.

Новгород наш! Ура!

23 января 1944 г.

Мга, которую столько раз Красная Армия пыталась взять, наконец-то наша. Большая победа. Освобождена дорога Кириши–Мга–Ленинград. Если такими темпами наши славные воины будут очищать от врага Ленинградскую область, то можно надеяться, что к весне на нашей родной земле никто не останется. Уйдут фашисты.

24 января

Павловск освобожден. Пушкин наш. Не узнаешь, Александр Сергеевич, столь родных тебе мест, так прекрасно воспетых тобою. Всё изгадили, всё испоганили проклятые немцы. Где дворец Екатерины? Что сталось с этим памятником земли Русской, этой жемчужиной мировой. Проклятие вандалам, проклятие.

27 января

Ленинград свободен – блокада снята.

3 февраля 1944

И Чудово наше, и Веймар, и Котлы. Все знакомые места. Сколько раз приходилось бывать с выездными спектаклями в Чудово, сколько раз через Веймар ездил в Кингисепп, в Котлы, а оттуда в Усть-Лугу на побережье Финского залива к морякам. Всё опять наше и Кингисепп взят.

<…>

Статья публикуется с дополнениями.

Впервые напечатана в сборнике: Великая Отечественная война.
1941–1945 гг. : Люди. События. Факты : материалы Всерос.
науч.-практ. конф. / сост. : С.А. Коварская, Т.Н. Воронина;
НовГУ им. Ярослава Мудрого. – Великий Новгород, 2010. – 235 с.

 

¹ …жактовских – т. е. принадлежащих жакту (жилищно-арендному кооперативному товариществу). Строго говоря, жакты существовали с 1924 по 1937 г. По постановлению правительства, принятому в октябре 1937 г., они были упразднены, а их жилищный фонд передан в ведение местных Советов. Однако многие современники той поры по привычке называли дома жактовскими.

² Ируся – Ирина Платоновна, жена Ф.А. Грязнова.

³ «Батальон идет на Запад» – пьеса Г.Д. Мдивани (1941); «Коварство и любовь» – драма Ф. Шиллера (1783); «Машенька» – пьеса А.Н. Афиногенова (1940); «Стакан воды, или Следствия и причины» – комедия французского драматурга Э. Скриба (1840); «Без вины виноватые» – комедия А.Н. Островского (1881); «Мачеха» – пьеса О. де Бальзака (1848).

⁴ …метил он, очевидно, в завод – по-видимому, речь идёт о Боровичском заводе «Красный Керамик», основные цеха которого были эвакуированы летом–осенью 1941 г., но с мая 1942 г. производство начало восстанавливаться, и в августе уже заработал один из цехов. Кроме того, в центральных механических мастерских завода в годы войны ремонтировалась боевая техника Волховского фронта (См.: Боровичи. Лениздат, 1968. С. 65; Боровичский комбинат огнеупоров. М., 2005. С. 23, 24).

⁵ …школу шпионов в Пскове – вероятно, имеется в виду разведывательно-диверсионный центр немецких войск «Цеппеллин». размещавшийся в пос. Сгремутка около Пскова, или специальная разведывательная школа, которая располагалась в дер. Печки Печорского района.

⁶ Девятый вал – разновидность карточной игры.

⁷ …местного завода – речь идет о бумажном комбинате в Парахино, впоследствии Окуловском целлюлозно-бумажном комбинате.

⁸ «Русские люди» Симонова – за эту пьесу, написанную в 1942 г. К.М. Симонов получил
в следующем году Сталинскую премию второй степени.

⁹ Яковлев Андрей Александрович (1901–?) – в 1920–1930-е гг. работал в Ленинградском губполитпросвете, облоно, обкоме ВКП(б), Управлении кинофикации при Леноблисполкоме (См.: Из районов области сообщают… Свободные от оккупации районы Ленинградской области в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 : сб. документов СПб., 2006. С. 618). Начальником Управления по делам искусств при исполкоме Ленинградского областного совета депутатов трудящихся А.А. Яковлев был с 1941 и, по крайней мере, до 1944 г. (См.: Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга. Ф. 332. Oп. 1. Д. 2. Л. 15).

¹⁰ Авлов Григорий Александрович (1885–1960) – советский театральный деятель, режиссер, критик и педагог Заслуженный артист РСФСР (1941).

¹¹ «Фронт» Корнейчука – эта пьеса драматурга А.Е. Корнейчука была написана в 1942 г.
и удостоилась в 1943 г. Сталинской премии первой степени.

¹² Веруся – Вера Александровна, сестра Ф.А. Грязнова.

¹³ Гуляшка – Тамара Феодосьевна, дочь Ф.А. Грязнова.

¹⁴ Григорий Васильевич Ванеев – лейтенант, военнослужащий одной из частей, дислоцировавшихся в районе Окуловки.

¹⁵ Мирзоева Анаида Арсентьевна (Арсеньевна) (1897–1991) – актриса Ленинградского областного малого драматического театра, Новгородского областного драматического театра. Заслуженная артистка РСФСР (1952).

¹⁶ В новогодней речи М.И. Калинин, подводя итоги уходящего 1942 г., отметил, что «он оставил перед нашим народом сложные и трудные задачи, но вместе с тем и благоприятные перспективы на предстоящий год». Закончил свою речь председатель Президиума Верховного Совета СССР следующими словами: «Весь народ, армия, флот горят желанием скорее изгнать немецких захватчиков с нашей земли. Так приложим все силы, знания и опыт для выполнения этой великой цели, и победа будет обеспечена за нашим народом» (Правда, 1943, 1 янв. См. также: Калинин М.И. Статьи и речи (1941–1946). М., 1975. С. 219–222).

¹⁷ …Б.М. Глинский с женой Евгенией Яковлевной… – Глинский Борис Михайлович – директор Ленинградского областного малого драматического театра, директор Новгородского областного драматического театра. Любина Евгения Яковлевна – актриса Ленинградского областного малого драматического и Новгородского областного драматического театров, жена Б.М. Глинского.

¹⁸ «Реванш» – новелла Ги де Мопассана, опубликованная в 1884 г.

¹⁹ «Заемные жены» – старинный водевиль Каратыгина. – Имеется в виду водевиль русского драматурга П.А. Каратыгина «Заёмные жёны, или Не знаешь, где найдёшь, где потеряешь» (1834).

²⁰ Бронислава Юрьевна – врач, соседка Ф.А. Грязнова по дому приезжих.

²¹ Райзо – районный земельный отдел.

²² …с наступлением частей Красной Армии где-то под Ленинградом… – речь идет о начавшейся 12 января 1943 г. операции «Искра», которая закончилась 18 января прорывом блокады Ленинграда.

²³ при битковых сборах – битковый – выручаемый с битком набитого зала, театра; полный, предельный.

²⁴ «Забавный случай» Гольдони – речь идет о комедии итальянского драматурга Карло Гольдони «Забавный случай», впервые представленной в Венеции в 1760 г.

²⁵ …пьесу Островского «Поздняя любовь»… – эта пьеса была написана А.Н. Островским в 1873 г.

²⁶ «Коварство и любовь» – драма Ф. Шиллера (1783).

²⁷ «Давным-давно» – пьеса А.К. Гладкова (1441).

²⁸ Хряпа – капустные верхние листья в кочане, не идущие в пищу.

²⁹ О химическом нападении на Боровичи говорят, и много – слухи о возможной химической угрозе исходили явно из военных кругов и могли, в какой-то мере, основываться на директиве Ставки Верховного главнокомандования от 7 июня 1943 г., направленной, в частности, военным советам фронтов, армий и округов, командирам корпусов и дивизий: «Ставка располагает сведениями, что немецкое командование за последнее время усилило подготовку своих войск к применению средств химического нападения» (Цит. по: Химические войска Ленинградского фронта в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: документы и материалы / сост. Э.Л. Коршунов. СПб., 2010. С. 152).

³⁰ …секретарь обкома, руководитель ленинградских партизан Никитин – Никитин Михаил Никитич (1902–1950), в 1930-е гг. работал в отделе агитации и пропаганды Ленинградского обкома ВКП(б), с апреля 1941 г. третий секретарь обкома ВКП(б). В годы войны член Военного совета Ленинградского фронта, начальник штаба партизанского движения Ленинградской области. Арестован в 1949 г. по «ленинградскому делу», погиб в заключении (по другим сведениям – расстрелян), впоследствии реабилитирован (См.: Из районов области сообщают… С. 616).

³¹ …вручил мне медаль «За оборону Ленинграда» – эта медаль была учреждена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 декабря 1942 г. Всего ее получили около 1,5 млн. человек, в том числе 500 тыс. лиц гражданского населения.

³² Здесь недавно был штаб фронта – по-видимому, артистов привезли в район д. Долгие Бороды, неподалеку от г. Валдай, где с 1941 г. в течение почти года располагался штаб Северо-Западного фронта (См.: Курочкин П.М. Связь Северо-Западного фронта // На Северо-Западном фронте. 1941–1943. М., 1969. С. 223, 225). Благодарю В.Г. Колотушкина, обратившего моё внимание на этот источник.

³³ Поразило нас, что среди партизан семь человек чистокровных немцев – вероятно, это были немецкие перебежчики или антифашисты. Об их деятельности в партизанских бригадах и политуправлении Северо-Западного фронта в 1943 г. упоминает начальник политуправления А.Д. Окороков (См.: Окороков А.Д. И словом и делом // На Северо-Западном фронте. С. 69). Благодарю В.Г. Колотушкина. обратившего моё внимание на этот источник.

³⁴ Веймар – правильно Веймарн – станция и поселок в Кингисеппском районе Ленинградской области.

^[1] Дневник Ф.А. Грязнова хранится в семейном архиве его племянницы Е.А. Грязновой, которой я искренне признателен за согласие предоставить этот уникальный источник для публикации.

 

^[2] Новгородская правда. 1948. 24 февраля.

 

^[3] Новгородская правда. 1946. 2 марта, 24 нояб.; 1947. 10 февр.

 

^[4] Грязнов Ф.А. Дневник. 7 сентября 1941 г. – 7 февраля 1942 г. // «Доживём ли мы до тишины?»: Записки из блокадного Ленинграда. СПб., 2009. С. 9–190.

 

^[5] Об этом вспоминала актриса того же театра А.А. Мирзоева: «В прифронтовых Боровичах ежевечерне зал дома культуры до отказа был набит бойцами и командирами». (Цит. по: Тюрин В. «Все совдепы не сдвинут армий, если марш не дадут музыканты» // Чело. Великий Новгород, 2001. № 2(21). С. 65.